Лариса Петровичева Антон Петровичев 
Изгнанник

Хроники Аальхарна – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8349946
«Изгнанник»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-085104-1
Аннотация

Он был не первым сиротой в истории монастыря. Только не у каждого сироты есть персональная аптечка, оживляющая мертвых, и такие нездешние сиреневые глаза.
Кто он?
Зачем появился на этой планете?
Изгнанник или Шеф-Инквизитор?
Шани Торн, чья судьба уже написана. Никогда ему не вернуться в свой город, Ленинград 2514 года.

Антон и Лариса Петровичевы
Изгнанник

Художник Оксана Ветловская 
Дизайн: Юлия Межова 

© Антон и Лариса Петровичевы, 2014
© ООО «Издательство ACT», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru ) 

Часть первая

Глава 1
Зарево

Аальхарн, 1220 год от прихода Заступника 

Дождь, зарядивший два дня назад, казался бесконечным. Не верилось, что где-то за низкими, тяжелыми тучами, которые почти цеплялись за крыши домов толстыми клокастыми животами, существует беспечная синева неба и яркое солнце. По Аальхарну шла осень, долгая, мокрая и унылая. В такую погоду хочется устроиться где-нибудь в тепле, у жаркого камина и читать толстые мудрые книги, запивая старинную мудрость травяной настойкой.
Мысль о настойке несколько улучшила настроение отца Гнасия. Он поправил капюшон плаща, хотя это было уже бесполезно, ручейки воды давно попали под одежду, и пошагал дальше к монастырю. Отец Гнасий ходил в деревню читать отходную по умирающему и теперь, возвращаясь домой, философски размышлял о том, что в такую погоду смерть похожа на мрачную картину, на которой вся природа уходит в сон и красные облетающие листья струятся по земле за похоронной процессией.
Вдали за деревней заворчал гром, и отец Гнасий прибавил шага. По брюху тучи, которая нависла над монастырем, пробежала изломанная змейка молнии. Отец Гнасий зажмурился и помотал головой: ему показалось, что молния была насыщенно сиреневого цвета. Дождь припустил еще сильнее, и в этот момент в небе грохнуло так, что отец Гнасий упал на колени и осенил лицо кругом.
По небу разливалось величавое сиреневое зарево. Ночь превратилась в день; теперь отец Гнасий видел каждый камушек на дороге и каждую травинку на обочине. Сиреневые волны света выплывали из туч, и казалось, что это небесное воинство торжественно расправляет крылья, готовясь к атаке.
– Заступник великий и всемогущий, – торопливо зашептал отец Гнасий, нашаривая на поясе четки. – Сохрани мою душу, укрепи мое сердце. Не дай погибнуть от зла.
Гладкие костяные шарики четок выскальзывали из трясущихся пальцев. Свет становился все ярче – горний, запредельный, он почти внушал ужас. За тучами что-то загудело, словно огромный дракон проснулся и издал трубный рев, требуя еды, а потом раздался хлопок, и все померкло. Удивительное сиреневое зарево погасло, а дождь стал лить еще сильнее.
На дороге, перед коленопреклоненным отцом Гнасием кто-то был. Несколько мгновений назад дорога была пуста, и отец Гнасий протер глаза, полагая, что ему просто мерещится. Однако тощая фигурка в странном оранжевом одеянии никуда не пропала. Она шевельнулась, и отец Гнасий увидел, что на земле перед ним сидит мальчик. Самый обыкновенный ребенок лет десяти, его сверстники постигали грамоту в монастырской школе.
Это и было самым необычным. После сиреневого сияния отец Гнасий готов был увидеть Заступника во плоти, колесницу святой Агнес, запряженную драконами, или архидуха Мехаля с копьем и мечом, но никак не дитя. Впрочем, наверняка дело было в том, что Заступник услышал его молитву и в мудрости своей показал именно то, что слабая и грешная душа отца Гнасия способна была вынести.
Мальчик поднял голову и посмотрел на отца Гнасия. Да, это был самый обычный ребенок, худой светловолосый парнишка, вот только глаза у него были как раз того сиреневого цвета, который несколько минут назад разливался по небу, и отец Гнасий окончательно убедился в том, что стал свидетелем чуда.
– Кх'те йа? – промолвил мальчик. Слова были незнакомы отцу Гнасию, который знал несколько языков, живых и мертвых. Они напоминали речь дальневосточных варваров, но все же не были ею.
– Не бойся, – мягко сказал отец Гнасий. Сейчас важна была интонация, а не смысл слов. – Не бойся, малыш, все хорошо.
Мальчик всхлипнул и огляделся. Его оранжевая одежда оставалась совершенно сухой, словно дождь не мог ее намочить. Очередное чудо, а сколько еще будет таких чудес? Отец Гнасий заметил поодаль такой же сухой оранжевый мешок и указал на него.
– Это твое?
Мальчик поднялся на ноги и взял мешок за лямку. Отец Гнасий видел, что по щекам небесного гостя текут слезы, и понял, что надо сделать. Он встал с колен и, подойдя к мальчику, протянул ему руку.
– Пойдем, малыш, а то совсем тут промокнем.
Ребенок вздохнул и взял отца Гнасия за руку. Вопреки ожиданиям, ничего чудесного не последовало. Отца Гнасия не ударило молнией, и удивительные видения не посетили его. Так они и пошли в монастырь.
У ворот их встречала перепуганная братия, которая на все лады толковала случившееся. Небесное знамение вселило в обитателей монастыря ужас и мысли о наступлении последних дней. Кто-то заливал свой страх наливкой, а кто-то уже сидел в библиотеке и записывал рассказ о случившемся.
– Вот подтверждение чудес Заступниковых в мире, полном ереси и зла! – приветствовал отца Гнасия ключарь Вит. – Кто бы мог подумать, что Заступник в милости своей пошлет нам знак надежды и победы!
Глаза Вита горели от радости: похоже, он единственный не испытал страха, наблюдая за знамением.
– Открой кухню, – сказал отец Гнасий. Все случившееся еще будет осмыслено и записано, а пока надо было подумать о насущных проблемах. Хотя бы о том, что ребенка надо накормить. – Заступник послал нам гостя, и гость проголодался.
Гость действительно был голоден. Когда перед мальчиком поставили миску с кашей, то он так накинулся на еду, словно не ел несколько дней. Столпившиеся в трапезной монахи не сводили с него глаз, будто никогда не видели, как люди едят. Впрочем, в небесном госте все вызывало интерес: и оранжевая одежда непонятного покроя, и таинственный мешок, набитый, должно быть, невиданными и непостижимыми диковинами, и странная отрывистая речь, и сиреневые глаза. Глаза удивляли в особенности: когда мальчик бросал на собравшихся испуганные взгляды исподлобья, то обитатели монастыря принимались смотреть в сторону.
– Отец Гнасий, – тихонько спросил один из послушников. – А разве духи небесные едят?
– Дурак, – сказал отец Гнасий, отрезая мальчику еще один ломоть хлеба, в который тот незамедлительно вцепился. Превосходный аппетит, подумал отец Гнасий, он так все кладовые опустошит. – Забыл, что ли, Писание? И едят, и пьют, и все прочее делают, что надо, если на то будет воля Заступника.
Незадачливый послушник предпочел стушеваться за спины товарищей и наблюдать за небесным гостем в благоразумном отдалении. Мальчик тем временем доел кашу, расправился с добавкой и что-то проговорил на своем языке. Отец Гнасий понял, что его благодарят за еду, и ласково ответил:
– На здоровье.
Впрочем, еда земная небесному духу не пошла впрок. Мальчик одной рукой зажал рот, сражаясь с тошнотой, а второй принялся шарить в своем мешке, откуда вскоре была извлечена тонкая серебристая пластина. По поверхности чудесного предмета пробегали зеленые и алые огоньки. Мальчик прижал пластину к груди и спустя несколько мгновений вздохнул с облегчением. Отец Гнасий подумал, что пластина является ларцом с чудесными лекарствами, но разве на небесах знают телесные страдания и хвори?
Однако с болезнью своего хозяина пластина не справилась. Мальчик негромко вздохнул и сполз под стол.

* * *

Ленинград, 2514 год 

– Ничего личного, Саша,  – мачеха ему обворожительно улыбнулась и пробела ладонями по округлившемуся животу,  – но я хочу освободить место для них. 
Солнечные лучи, падая сквозь листву яблонь маленького сада, разбитого отцом на крыше дома, искрились в ее рыжих волосах, уложенных в модную прическу. Саша смотрел на нее и не понимал, почему фигура молодой женщины размазывается и растекается перед глазами. Потом понял – это просто слезы. Он плачет и кусает губы, стоя на самом краю старинного табурета. Тонкую шею Саши охватывала петля, и веревка утекала куда-то вверх, в яблоневый цвет. 
– Он не поверит,  – проговорил Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не хватало еще, чтобы эта дрянь увидела, что ему в самом деле больно и страшно. Табурет крутился, раскачивался и выскальзывал из-под ног, и мир Саши, ставший в одно мгновение невообразимо зыбким, словно скользил по волнам то вверх, то вниз.  – Он ни за что тебе не поверит! 
Мачеха обошла вокруг табуретки, пристально рассматривая пасынка. Уже целых три дня, стоило Максиму Торнвальду, Сашиному отцу, отправиться на работу в университет, она неуловимо легким и опасным движением отправляла в шею Саши микроиглу с ядом: на несколько минут он, наполовину парализованный, терял возможность шевелиться и сопротивляться, а мачеха накидывала ему на шею петлю и пристраивала его на табурете так, что он едва мог устоять на неверном сиденье, которое так и норовило выскользнуть из-под ног. Вчера вечером Саша прочел в Федеральной сети, что яд викоина полностью распадается в организме и никак не выявляется при анализе. Доказательств не было и не будет. 
– Отчего же. Поверит,  – усмехнулась мачеха.  – Типичное подростковое самоубийство. Ты обожал мать и так и не сумел смириться с ее смертью и скорой женитьбой отца. Максим это переживет, уверяю тебя. Скоро у него будут новые сыновья, и он их уже любит. 
– Сука,  – всхлипнул Саша.  – Тварь проклятая. 
Мачеха задумчиво смотрела на него, медленно наматывая на палец тугой рыжий локон. Солнечные лучи путались и искрились в волосах – и это было красиво. Смертельно красиво. 
– Не ругайся, – промолвила она. – Это очень невежливо. Хотя мертвецу должно быть все равно. 

– Лихорадка, как есть, – заявил Авиль. В монастыре он по праву считался первым знатоком всех болезней и способов их лечения. – Уж чего-чего, а лихорадку я на своем веку повидал, знаю, что это такое. Настойка змееполоха первое средство. А над кроватью надо повесить лягушачью пясть.
Отец Гнасий сильно сомневался в том, что лягушачья пясть помогает при лихорадке, но решил не спорить со специалистом.
– Известно, что лягушачий пот обладает особым запахом, вдыхание которого способно облегчить страдания больного лихорадкой, – снизошел до объяснения Авиль, видя, что его собеседник колеблется. – Напрасно вы относитесь к лягушкам с предубеждением, отец Гнасий. Это замечательное создание сотворено Заступником на благо людям, и не вина лягушки в том, что ее используют ведьмы для своих снадобий.
– Да ничего я не имею против лягушек, – отмахнулся отец Гнасий. Если Авиль принимался рассуждать на лекарские темы, то его было не остановить. – Небесное создание мучится и страдает, и я повешу тут всех лягушек, какие есть, лишь бы только он выздоровел.
Мальчик отравился монастырской едой, и серебристая пластина принесла ему лишь временное облегчение. Из трапезной потерявшего сознание ребенка перенесли в келью, где, терзаемый жаром, он до сих пор лежал, не приходя в себя. Пластина, которую отец Гнасий сейчас держал в руках, ничем не помогала. Видимо, ей умел пользоваться только владелец.
– Вещицу эту, кстати, надо изучить, – палец Авиля пронзил воздух в направлении пластины. – Следует разобраться в ее сути и понять, кто создал ее: Заступник или Змеедушец.
От подобного предположения отец Гнасий чуть дара речи не потерял.
– В лекарском деле вы, дорогой Авиль, конечно, великий мастер, а вот во всем остальном ваши познания оставляют желать лучшего, – сказал он, едва удерживаясь от того, чтобы дать волю рукам и треснуть Авиля по голове. – Сами-то подумайте. Как может посланник Змеедушца появиться с неба?
– И Змеедушец цитирует Святое Писание, если ему это выгодно, – парировал Авиль. – И это вам следует подумать, почему якобы небесный посланник пал жертвой болезни, едва ступив под эти священные своды. Не следует ли инквизиции разобраться в этом?
– Я уже отправил письма о Сиреневом знамении государю, патриарху и в священный трибунал, – с достоинством произнес отец Гнасий. Никому не следует думать, что он что-то скрывает или чего-то боится. – И если инквизиция сочтет нужным расследовать этот случай, то обязательно приедет сюда. Заодно и вы с ними побеседуете о полезных свойствах ваших любимых лягушек.
Авиль нахмурился. Поправил лягушачью лапку, которую повесил в изголовье койки, когда отец Гнасий критически оценивал его познания.
– Пусть приезжают, пусть беседуют, я найду, что им ответить. Я читал не только жития святых, но и труды великих ученых и философов, сведущих в естествознании. А вот что скажете вы, когда вас спросят о загадочных вещах, упавших с неба?
Отец Гнасий взвесил на ладони серебристую пластину и отразил выпад Авиля:
– Я скажу, что сиреневый цвет изначально принадлежит силам Небесным, и Змеедушец не может его присвоить. А еще я скажу, что на сем исцеляющем предмете изображен алый крест святой Агнес. Слуги Тьмы боятся и бегут от него.
Авиль собрался было дать очень язвительный и хлесткий ответ (он все еще желал поквитаться с отцом Гнасием за недоверие к целительным свойствам лягушек), но в этот момент в келье прозвучал новый голос:
– Лягушки.
Слуги Заступниковы сразу прекратили богословский спор и с одинаковым изумлением уставились на мальчика, который пришел в себя и так же удивленно смотрел на них.

* * *

Свет с трудом проникал в маленькое пыльное окошко чулана. Саша лежал на полу и смотрел, как серые лучи выхватывают из мрака то высокие отцовские сапоги для рыбной ловли, то ящик с древними, еще бумажными книгами деда и прадеда – разбухшие тома уже давно пришли в негодность, а выбросить рука не поднималась, – то мешок со старыми игрушками Саши, который убрала сюда еще мама, когда сын пошел в школу. Саша лежал на полу, вслушиваясь в нестерпимую боль во всем теле, и пытался понять, что же ему делать дальше. 
Табуретка все-таки вырвалась из-под ног, и он повис в петле, захрипев и забившись от боли и ужаса, цепляясь за шею, давясь слезами и хриплым криком и судорожно пытаясь найти опору, но не находя ее. Мелькнула мысль о том, что рыжая дрянь все-таки победила, – но тут веревка, много-много лет пролежавшая в чулане и успевшая подгнить, подвела мачеху и оборвалась. Саша рухнул на землю и, жадно глотая воздух, понял, что еще повоюет. 
– Ах ты ублюдок! 
Сияющая сковородка мачехи – она предпочитала готовить еду самостоятельно, без использования кухонных роботов и нанофабрикатов – ударила Сашу по лицу. Нос противно хрустнул, а мачеха ударила еще и еще. Скрывать свое разочарование она не собиралась. 
– Паскуда малолетняя! Ну ты получишь у меня! 
Куда подевалась рафинированная красавица, в обществе которой Максим Торнвальд блистал в высшем свете столицы! Сейчас это была растрепанная злобная бабища, у которой вместе со злополучной веревкой рухнули все планы. 
– Помогите! – крикнул было Саша, но вместо крика у него вышел булькающий хрип. Новый удар – Саше показалось, что голова сейчас расколется. 
Кровь из рассеченной брови заливала глаза. 
– Кричи-кричи, – прошипела мачеха. – Громче кричи, хрен тебя кто услышит. 
Ну конечно, подумал Саша, она включила шумоизоляцию всего дома. Хоть обкричись, никто не придет… Мачеха нанесла еще один удар, и Саша рухнул в спасительную темноту. 
Итак, он заперт в чулане, а на теле живого места нет, словно он превратился в сгусток пульсирующей боли. Саша дотронулся до носа, и боль вспыхнула яркой белой звездой с острыми лучами. Отец придет с работы и отведет Сашу в клинику, а когда они вернутся домой, то этой дряни тут уже не будет. Уволокут ее в участок, в камеру, будет знать свое место… 
Саша глухо застонал и едва не рассмеялся от внезапного понимания, что никогда ничего такого не случится. Мачеха для этого слишком умна. Она наверняка давным-давно приготовила для отца совершенно правдоподобную историю, в которой кругом виноват один только Саша, а она, как обычно, была к нему очень добра, стараясь подружиться с сиротой и заменить ему мать. А отец, который в последнее время и так не слишком ласков со старшим сыном, будет полностью на ее стороне. Кадетский корпус первой Гвардии, о котором Максим Торнвальд обмолвился пару дней назад и о жестоких порядках в котором ходили самые невероятные слухи, станет для Саши новым домом, а в его прежней комнате поселят новорожденных близнецов. Все. 
Серые лучи скользили по завалу вещей в чулане. Вот удочка, которую Саше подарил дедушка, вот дряхлый плюшевый медведь с одним глазом, с которым еще отец играл, вот складной мангал для поездок на природу, а вот рукоять старинного топора, которым прадед, предпочитавший столице пасторальную сельскую жизнь, рубил дрова для камина… Мачеха не знала, что в чулане есть топор. А Саша знал. 
…потом он почувствовал озноб и, выронив из ослабевшей руки окровавленный топор, соскользнул на ковер и съежился, пытаясь удержать тепло. Накатившая волна одиночества и пустоты была тяжелой и душной, словно ватное одеяло; Саша провел ладонью по щеке, смахивая слезы, и произнес: 
– Телефон. Связь с полицией. 
Раздался мелодичный звон соединения, и в комнате прозвучал уверенный мужской голос: 
– Лейтенант Петренко, дежурная часть, слушаю вас. 
– Меня зовут Саша Торнвальд, – промолвил Саша и не услышал себя. – Васильевский остров, шестая линия, дом восемь. Приезжайте, пожалуйста, поскорее. 
– Что случилось, сынок? – встревоженно спросил лейтенант. Саша шмыгнул носом и ответил: 
– Приезжайте скорее. Я убил свою мачеху. 
Приехавшая полиция первым делом сняла с него побои и оценила полосу от веревки на шее. Саша безучастно рассказал им обо всем, что случилось днем и случалось раньше, и с тем же равнодушием подписал свои показания. Скрывать ему было нечего. Тело мачехи забрали в морг, а Сашу повезли в полицейское отделение. Один из полицейских, смотревший на замордованного подростка с искренним сочувствием, сказал, что при таких раскладах статью дадут легкую, и после всего, что ему пришлось пережить, Саша отделается подростковой психиатрической клиникой или детской колонией, да и то наверняка условно. Три года максимум. Саша слушал полицейского и думал, знает ли уже отец обо всем, что случилось. 
Отец знал. Как раз в то время, когда врач судебного отделения вправлял Саше сломанный нос и накладывал шов на разбитую левую бровь, Максим Торнвальд, бледный и решительный, подписывал положенное законом отречение от старшего сына. Отказывался от убийцы – как добропорядочный гражданин и безмерно страдающий вдовец. А судья уже готовил документы по ссылке Саши на одну из дальних планет, и ссылка была окончательной и обжалованию не под лежала. 

Первым делом надо было выучить здешний язык.
Придя в себя, Саша некоторое время лежал с закрытыми глазами и слушал, как над ним в две глотки бранятся монахи. В том, что его привели именно в монастырь, он не сомневался: слишком много было ритуальных движений, да и одежда на обитателях этого места очень напоминала ту, которую он видел на картинках в учебнике древней истории.
Я жив,  думал Саша, слушая чужую речь и пытаясь вычленить из нее повторяющиеся элементы. Сплошные гласные, и точки опоры нет, не от чего оттолкнуться, чтобы составить первую фразу. Я жив, мне повезло, мне ужасно повезло. 
Ему захотелось заплакать. Мужчины не плачут, герои его книг никогда не плакали, но он-то не был героем и поэтому мог позволить удариться в бабский рев и истерику. Потому что его выбросили на другой конец Вселенной, и дом остался так далеко, что и представить сложно. Потому что он никогда больше не увидит отца. Потому что он, в конце концов, еще ребенок, он один и понятия не имеет, что делать дальше.
Сознание вычленило наиболее часто повторяющееся слово, и Саша произнес:
– Квеетарис. 
Теперь бы еще узнать, что это означает.
Саша открыл глаза. Монахи воззрились на него так, словно он выдал им все тайны земли и неба. Один, тощий брюнет, начинавший седеть, разразился целой тирадой с восторженными интонациями, в которой помянутое квеетарис  повторялось добрый десяток раз. Второй, румяный добродушный толстячок, в котором Саша узнал того самого человека, который привел его в монастырь, смотрел на Сашу с самым потрясенным видом. Вспомнив, что прочие обращались к нему с чем-то вроде Хнаасси,  Шани повторил два выученных слова:
– Хнаасси. Квеетарис. 
Хнаасси  остолбенел. Вот просто взял и застыл, не сводя с Саши взгляда, в котором искреннее изумление смешалось с такой же искренней благодарностью. Саша подумал и повторил тот жест, который вчера использовали монахи, – обвел лицо кругом. Брюнет сконфуженно опустил голову и что-то проворчал под нос, словно просил прощения. Хнаасси  лучезарно улыбнулся и, присев на койку рядом с Сашей, указал на него так, словно спрашивал: кто ты? Как тебя зовут? Похожую сцену Саша видел в каком-то древнем земном кино.
Он вдруг понял, что никогда не увидит ни одного фильма, не раскроет своих любимых книг, не выйдет во двор, в котором прошло его детство. Мир с фильмами, играми, школой остался в прошлом. Недостижимо, далеко, нереально. Без всякой надежды на возвращение домой, к привычным вещам и знакомым людям. Неужели каких-то пять дней назад Саша сидел на кухне за столом, и за окном были привычные здания на Васильевском острове, а отец обещал взять его порыбачить на выходных?
Саша понял, что вот-вот расплачется.
– Саня, – произнес он и шмыгнул носом. Надо взять себя в руки. Надо. По крайней мере он жив. – Саня.
Так его называла мама несколько месяцев назад. Саша все-таки не сдержался, и первая слеза покатилась по щеке.
– Шани, – ласково повторил Хнаасси,  неправильно расслышав имя: после перелома носа в голосе Саши еще сохранялась гнусавость. Ладно, пусть будет так. Старые имена и вещи уже не имеют значения.
– Да, – кивнул он. – Я Шани.
И похлопал себя по груди для убедительности.

* * *

В монастырской библиотеке было великое множество книг, их украшали удивительные по тонкости работы иллюстрации, и отец Гнасий решил обучать небесного посланника аальхарнской речи именно по книгам с картинками.
Шани, а теперь Саша называл себя только так, не возражал. Дома, на Земле, бумажные книги давно стали раритетом, уступив место электронным планшетам с текстами, и Шани с удовольствием погрузился в закрома библиотеки. Обучение языку нового дома сразу же пошло намного быстрее. Если в первый вечер Шани смог назвать свое имя, а потом сказал, что чувствует себя хорошо, попросил еды, и на этом стороны пришли в состояние лингвистического ступора, то спустя три недели он довольно бегло и почти без акцента мог поддерживать разговор практически на любые темы.
Книги казались ему чудом. Если в этом сонном дождливом мире могло быть что-то хорошее, то это были именно книги. Шани переворачивал тонкие желтые страницы, и перед ним проплывали драконы, воины, духи небесные и подземные, города и страны, удивительные предметы и явления природы. Он смотрел, как на рисунках извиваются невиданные звери, идут в атаку воины, срывается с неба Змеедушец, а Заступника казнят люди, которых он пришел спасти, и в голове проплывали слова и предложения, а чужой язык с радостью раскрывал свои тайны.
По вечерам Шани плакал в подушку, свернувшись калачиком на койке в своей келье. Грусть по дому окутывала его, словно саван. Дом, отец, друзья – все это осталось на другом краю Вселенной, а он, Шани, был здесь один-одинешенек. Выплакавшись, он поднимался с койки и подходил к окну. Снаружи шел дождь, дорога, ведущая из монастыря в ближайший податный поселок, скрывалась во влажном мареве, и впереди не было ничего, кроме зимы. Шани смотрел и видел за грязным стеклом не широкие поля с лохматым гребнем леса на горизонте, а стройные очертания зданий Невского проспекта и вздыбленных коней Клодта на Аничковом мосту. Ленинград был похож на сон, который давным-давно растаял, оставив после себя только тоску по отнятому счастью.
Его жизнь стала настоящим культурным шоком. Шани читал, что подобное состояние бывает у исследователей дальних планет, когда они находят новую цивилизацию и начинают ее изучать. Однако у отважных ученых была связь с внешним миром и возможность вернуться домой, когда командировка в странные и дикие края подойдет к концу. У Шани такой возможности не было, и он тратил почти все силы души, чтобы привыкнуть к новому дому. Он словно попал в одну из своих любимых книг о древней истории, но если книги таили захватывающие приключения, то наяву Шани безмерно страдал от быта.
Системы отопления в Аальхарне не было, хотя определенные работы в этом направлении уже велись. Впрочем, Шани понимал, что вестись они могут еще добрую сотню лет: жизнь здесь была очень размеренной и неторопливой. Пока же дома топили дровами, а для сохранения тепла использовали толстые пушистые ковры, гобелены и шкуры добытых на охоте зверей – последнее помогало показать еще и доблесть хозяина дома. Иногда добыча выглядела действительно впечатляющей, например, пол в кабинете отца Гнасия укрывала шкура настолько крупного медоеда, что Шани и предположить не мог, что в природе существуют подобные звери. Огромная пасть скалилась чуть ли не полуметровыми клыками, и Шани частенько думал, чем же можно было завалить такую громадину. Прадедушка Торнвальд, знаток и любитель охоты, двинулся бы на такую махину с лазерной пушкой. Когда Шани поинтересовался у отца Гнасия, чем охотники убивают медоедов, тот ответил просто:
– Рогатиной, малыш. Палка такая.
На монстра с палкой. Невообразимо.
Больше всего Шани угнетали водные процедуры. Никакого душа по утрам и ванны вечером: общая баня раз в неделю и кувшин с водой и тазик на ежедневную гигиену. Под утро воду в кувшине сковывало тонкой корочкой льда, а кастелян придерживался благоразумного, по местным меркам, мнения о том, что «лучше вон еще один канон к святой Агнес прочти, а рожу-то обмыть всегда успеешь». Именно так он однажды и заявил Шани и добавил, что не обязан тут по утрам с кипятком бегать, хоть к небесному посланнику, хоть к государю, да хоть к кому. Спорить Шани не решился.
Посещение монастырской уборной также оставляло незабываемые впечатления.
Судя по книгам, мир, в который Шани выбросили по приговору суда, был похож на земное Возрождение, когда науки, искусства и философия непринужденно соседствовали с сомнительными прелестями вроде крепостного права, эпидемий, которые выкашивали население целых областей, и охоты на ведьм. Именно с такой охотой Шани довелось столкнуться через месяц после ссылки, когда отец Гнасий собрался идти в податный поселок и решил взять его с собой.
– Сегодня там казнят ведьму, – сказал отец Гнасий, когда они вышли за ворота монастыря и пошли по раскисшей от дождя дороге. Шани то и дело поскальзывался и едва не падал, не имея навыка ходить по грязи, которая так и норовит затянуть по колено. – Интересное и поучительное зрелище.
Шани не считал, что чья-то смерть может быть интересной и поучительной, и поинтересовался:
– А что она такого сделала? За что казнить?
На Земле он читал старые сказки, в которых ведьмы ловили и ели детей, но сказка на то и сказка, чтобы не иметь никакого отношения к жизни. Ты читаешь и понимаешь, что все это выдумки, чтобы развлечься или пощекотать нервы. Никто ведь не станет есть детей на самом деле.
– Во-первых и в главных, ведьмы – слуги Змеедушца и погубительницы рода человеческого, – начал отец Гнасий. Было видно, что он очень любит рассказывать подобные истории. – Используя чары, они насылают болезни на людей и скот, портят погоду, варят зелья, которые способны умертвить человека на другом краю света. Подобную силу им дает их хозяин Змеедушец, с которым они подписывают договор. Во-вторых, им противно все, созданное и освященное Заступником. Поэтому они посягают на священные узы брака, разрушают семьи, способствуют прелюбодеянию и прочим порокам, которые я сейчас не упоминаю.
Шани подумал, что знает одну такую ведьму. Вернее, знал.
– Два года назад, например, был случай, – продолжал отец Гнасий. – Ведьма захотела погубить семью, которая жила честно и порядочно, по законам Заступника. И тогда она подбросила под порог их дома собачий жир, сваренный с добавлением порчевых зелий. Недели не прошло, как порча подействовала, и добрые люди умерли в страшных муках. Они не сделали ведьме ничего дурного. Вся их вина была в том, что они искренне верили в Заступника нашего. Или же еще было дело: одна ведьма повадилась летать по ночам и высасывать кровь младенцев. Это давало ей здоровье и молодость. Тогда погибло двенадцать детей, и только вмешательство столичного инквизитора смогло остановить весь этот ужас.
В книгах по истории Земли Шани читал об инквизиторах что-то очень мерзкое. Фанатики и убийцы именем Божиим, которые терзали и мучили ни в чем не повинных людей. Впрочем, отец Гнасий упомянул об инквизиторе с искренним уважением, и Шани подумал, что, должно быть, чего-то не понимает.
Но ведь колдовства-то не бывает! Есть физика, химия, биология, социология, в конце концов, и они объясняют то, что когда-то давно считалось колдовством. Во всяком случае, на Земле было так, а законы природы одинаковы в любой точке Вселенной.
– А кто-нибудь видел, как она пила кровь детей? – Задумавшись, Шани едва не плюхнулся в лужу. Отец Гнасий поддержал его и продолжал:
– И не только это, малыш. Видели, например, как в лунную ночь та ведьма, совершенно обнаженная, вылетела из трубы своего дома на метле, а за ней струился хвост из искр.
– А если ее просто не любили и хотели сжить со свету? – усомнился Шани. – Можно ведь наговорить всякое. Отец Гнасий, а вы верите, что человек может протиснуться на метле через трубу?
Отец Гнасий улыбнулся и потрепал Шани по волосам.
– Отчего же нет? Трубы бывают очень широкие. Знаешь, малыш, дело не в том, во что мы верим, а в том, что мы знаем точно. Например, ученым давно известно, что солнце – это огненный шар, вокруг которого бродит другой шарик со всеми нами, подставляя то один бок, то другой. Неважно, верю я в это или не верю, все равно будет так, как положено Заступником. Я могу не верить в ведьм, но мое неверие не помешает им творить зло. Что же еще до веры и знания, то ты понимаешь, что существуют еще и свидетельства. И если множество людей видело, как ведьма вылетает из трубы на метле, то почему надо в них сомневаться? Я и сам однажды стал свидетелем того, как ведьма выдаивала соседских коров. Вообрази, она воткнула заговоренный нож в косяк двери и стала делать движения, словно доит невидимую корову. И из ножа потекло молоко, а наутро вместо молока у соседских коров лилась кровь. Повторяю, я видел это своими глазами.
Шани хотел было сказать, что люди иногда видят больше, чем случается на самом деле, а иной раз не видят того, что лежит у них под носом, как судья не заметил, что на арестованном подростке живого места нет от побоев, но предпочел промолчать.
– А добрые ведьмы бывают? – спросил он.
– Конечно, нет, – снисходительно произнес отец Гнасий. – Ведьмы по природе своей не могут делать добрых дел. Так волк не может не резать овец – такова его суть.
Понимающе кивнув, Шани хотел спрашивать еще, но впереди показались домишки поселка, и он решил отложить расспросы до вечера, а пока как следует изучить то место, куда его забросила судьба.
Поселок Кривушки словно сошел со страниц учебника истории. Шагая рядом с отцом Гнасием, Шани смотрел по сторонам: маленькие низкие дома на окраине так и жались друг к Другу, будто пытались укрыться от непогоды в объятиях соседей. Шани подумал, что здесь живет поселковая беднота, уж больно неказистыми были домики, некоторые чуть не тонули в осенней мокрой земле. У селян позажиточнее и жилье было получше. Чем ближе отец Гнасий и Шани подходили к площади, тем основательнее и солиднее становились дома, их крыши вместо соломы украшала черепица, окна прикрывали расписные ставни, а палисадники охраняли резные заборчики.
Впервые увидев жителей поселка, Шани подумал, что они почти ничем не отличаются от тех ряженых крестьян, которых он видел, когда посещал вместе с отцом и матерью фестивали исторической реконструкции. Мужчины носили широкие штаны, белые рубашки с вышивкой, поверх которых набрасывали отороченные мехом плащи, и маленькие красные и зеленые шапочки. Женщины красовались в пышных клетчатых платьях и теплых жилетах с капюшонами. Разница с землянами была минимальной, и Шани снова ощутил укол горечи от понимания того, что никогда не попадет домой.
– Почему они такие веселые? – спросил Шани. – Радуются, что поймали ведьму?
Отец Гнасий одобрительно кивнул:
– Конечно. Как не радоваться, если теперь не будет болезней и горя? Вот мы и пришли, давай встанем здесь. Отсюда будет все видно.
В центре площади, напротив аккуратного домика, принадлежавшего поселковой управе, поставили столб, и двое поселян складывали вязанки хвороста к его основанию. Жители Кривушек собирались на площади, и Шани подумал, что все кругом кажется каким-то ненастоящим, словно он снимается в кино. Ведьму сожгут – понарошку, разумеется, а потом актеры пойдут снимать грим и переодеваться. На ступенях управы стоял немолодой человек в длинном темно-сиреневом плаще и, скрестив руки на груди, следил за приготовлениями к казни. Отец Гнасий негромко произнес:
– Это инквизитор Грегор. Именно он и разоблачил ведьму. Конечно, у псов Заступниковых хватает дел, и они редко приезжают в такую глушь, как наша. Если бы не он, то зло долго бы оставалось безнаказанным. Здешний народ, прости меня, Заступник, – и отец Гнасий обвел лицо кругом, – глуп да труслив донельзя.
С укладкой хвороста было покончено. Вязанок было столько, что хватило бы зажарить слона, а не одну ведьму. Интересно, какая она, задумался Шани. Наверняка старая, страшная и нос крючком. Он потрогал собственный нос, который после общения со сковородкой мачехи тоже стал крючком всем на зависть, а потом увидел, как инквизитор Грегор спускается со ступеней и направляется к ним.
Этот человек не производил впечатления фанатика или умалишенного, который находит удовольствие в пытках. Серьезный господин с осанкой того, кто знает цену себе и своим делам, не выглядел страшным, но Шани почему-то протянул руку и поймал ладонь отца Гнасия. Инквизитор с интересом посмотрел на Шани и сказал:
– Здравствуйте, Гнасий. Какой у вас парнишка глазастый.
– Здравствуйте, Грегор, – произнес отец Гнасий. – Поздравляю с поимкой ведьмы.
Инквизитор кивнул. Пристальный взгляд скользнул по лицу Шани, затем Грегор посмотрел на отца Гнасия и сказал:
– Бросайте пить, друг мой. Здешние настойки доведут ваш монастырь до беды. Вот уже и сияния разные мерещатся, и дети с неба падают. Сами понимаете, что это не дело, выдавать своих байстрюков за небесных духов. Ваше счастье, что я не вижу ереси там, где ее нет, а то гореть бы вам всем на костре за такие письма.
На щеках отца Гнасия появились густые мазки румянца, он стыдливо опустил взгляд и ничего не сказал. Вот оно что, подумал Шани, вот откуда взялся инквизитор в нашем медвежьем углу. Расследовал мое неожиданное появление, заодно и ведьму поймал. Недаром съездил.
Ему вдруг стало жаль отца Гнасия – настолько, что Шани повернулся к инквизитору и сказал, четко проговаривая слова:
– Знаете что? Не смейте так говорить. Отец Гнасий хороший человек и не пьет. Тоже, понаехали тут. Грязью порядочных людей поливают.
Румянец отца Гнасия смыло обморочной бледностью. Казалось, он сейчас потеряет сознание. Опешивший Грегор некоторое время рассматривал наглого юнца, будто не мог понять, что ему с ним сделать, а потом вдруг расхохотался и потрепал Шани по голове.
– Право, Гнасий, мне нравится ваш парень! – произнес инквизитор с беззлобной улыбкой. – За словом в карман не полезет. Знаете что? Как подрастет, отдавайте его в столицу, в инквизиторский академиум. Нам нужны такие смелые люди, которые плевать хотели на чины и звания.
Шани хотел было сказать, что учиться у инквизиторов ему и даром не надо, но в это время собравшиеся на площади взорвались восторженными криками. На ступени управы выволокли ведьму, и Шани застыл на месте, взглянув в ее лицо.
Это была Марта. Та самая Марта, голову которой Шани располовинил топором месяц назад.
Он глядел и не мог отвести взгляд. Кровь прилила к голове, и в висках застучало; Шани смотрел, и все увиденное до мельчайших деталей отпечатывалось в его памяти. Ведьма была рыжей и кудрявой, с россыпью веснушек на бледных щеках. Взгляд ее зеленых глаз лихорадочно метался по толпе и ни на ком не мог остановиться. Сквозь прорехи в желтом балахоне виднелись ссадины на коже – следы пыток. Губы ведьмы дрожали, словно она хотела молиться, кричать, просить о милости, и не могла этого сделать. Связанные руки со следами ожогов от запястья до локтя то сжимались в кулаки, то безвольно разжимались.
Конечно, перед ликующими односельчанами стояла не Марта. Мачеха давно гнила в земле, эта ведьма была лет на десять моложе, но сходство оказалось поразительным – такой же разрез глаз, тонкий аристократический нос, острые скулы, даже рыжие линии бровей.
Шани смотрел и не мог понять, где находится, что с ним, что он чувствует, что было тогда, а что теперь, настолько силен был водопад ощущений, который обрушился на него. Его бросило в жар, а потом в холод и снова в жар.
– Что она сделала? – спросил Шани и не услышал своего голоса. Зато вопрос услышал Грегор и ответил:
– Наслала порчу на жену своего любовника, хотела освободить место в чужой постели. Со всем возможным пылом служила Змеедушцу, портила урожаи в поселке. Эта отвратительная погода тоже ее рук дело, – Грегор говорил еще что-то, но слова уже не долетали до Шани. Какое-то время он еще держался на ногах и успел увидеть, как вспыхнули факелы в руках палачей, а затем площадь качнулась, уплыла куда-то в сторону, и Шани рухнул в грязь без сознания.

* * *

Его качало на волнах, то поднимая вверх, к чужим незнакомым созвездиям, то сбрасывая вниз, к самому сердцу тьмы. Так продолжалось довольно долго, но наконец мир обрел стабильность, и Шани услышал неторопливое шлепанье копыт по грязи, тихое фырканье лошадей и негромкую беседу. Пахло знакомым табаком: это отец Гнасий курил свою трубочку.
– Очень мило с вашей стороны, Грегор, что вы решили подвезти нас.
– Что вы, ничего особенного. У вас в монастыре есть нормальные лекарники? Похоже, у вашего парнишки горячка.
Чья-то рука легла на лоб Шани, потом пропала.
– Сожжение ведьмы всегда потрясает душу. Особенно когда видишь его впервые, – сказал отец Гнасий. Значит, я его все-таки видел, подумал Шани, поэтому мне теперь настолько плохо. Видел, но не помню, как не помню момент убийства мачехи. Память убрала его куда-то на дальнюю полку, чтобы я не умер от шока. Или не лишился рассудка.
– Да, люди часто теряют сознание во время казни, – подтвердил Грегор. – А ваш Шани смелый парень. Такую отповедь мне прочел, куда там высокому начальству. Подрастет – вы и правда подумайте о том, чтобы отдать его к нам. А то иногда такие приходят на обучение, – Грегор вздохнул и смачно сплюнул на обочину, – дерево как есть, прости Заступник, и ведьм боятся больше, чем какой-нибудь непромытый селянин.
– Посмотрим, – сказал отец Гнасий. – Ему только десять, пусть подрастет.
Инквизитор не стал спорить.
– Пусть. А вы, Гнасий, все-таки не пейте больше. Необязательно лично снимать пробу с каждой бутыли настойки, которую монастырь отправляет в столицу. А то письмо ваше наделало такого шума! Одни говорили, что надо благословлять народ на паломничество к святому месту. А другие – что надо сжечь Шаавхази как рассадник ереси. На ваше счастье, у нас не одни дураки и фанатики работают, мы умеем отличать алкогольные бредни от видений, насланных врагом рода человеческого.
Отец Гнасий молчал. Шани чувствовал, что ему очень стыдно. Впрочем, подумал Шани, надо просто потерпеть. У ворот монастыря они распрощаются, и инквизитор останется со своей правдой, а отец Гнасий – со своей.
Тогда, лежа в повозке, Шани понял еще одну вещь, которая определила всю его дальнейшую жизнь. Неважно, что ты знаешь и можешь, во что веришь, а во что нет. Нетрудно найти или придумать то, за что тебя могут отправить на костер. Поэтому пока лучше молчать и не задавать неправильных вопросов, чтобы потом, со временем, подняться над теми, кто имеет здесь власть, и уже ничего не бояться. Так что вперед и вверх, другого пути не существует.
Повозка дрогнула и остановилась.
– Смотрите, Грегор, – сказал отец Гнасий, – небо на востоке проясняется. Завтра будет солнечный день.

* * *

Впрочем, намерение Шани до поры до времени оставаться незаметным прожило недолго.
Виной тому была крестьянская повозка, которая через два дня после казни ведьмы появилась у стен монастыря. Шани, который все это время пребывал в состоянии подавленной задумчивости, отправился посмотреть на прибывших.
Поскольку Кривушки были податным поселком монастыря Шаавхази, то крестьяне частенько появлялись в монастыре с головами сыра, мясом, молоком и прочей снедью, от которой у Шани до сих пор болел живот. Организм, привыкший к земной молекулярной еде, изо всех сил сопротивлялся натуральным продуктам, начиная, впрочем, потихоньку адаптироваться. Кушай, что дают, или ложись и умирай. Монастырь не оставался в долгу перед поселком. Помимо церковных таинств, монахи лечили крестьян и обучали их детей чтению и письму, одним словом, все были довольны друг другом.
Приехавшие как раз нуждались в срочной медицинской помощи. Шани мигом оттеснили за спины любопытных монахов, и он урывками видел, как из повозки достают бледного до синевы парня, воет и заламывает руки от горя молодая женщина, должно быть, жена или сестра, а Авиль отдает короткие распоряжения, приказывая нести больного в лекарский зал. Мелькнула изуродованная окровавленная нога, и Шани ойкнул от страха. Один из монахов застонал и отскочил в сторону, готовясь расстаться с утренней трапезой.
– Что, Авиль? – спросил отец Гнасий, который уже спешил на помощь. Как человек с самыми крепкими нервами он всегда ассистировал Авилю. Тот поморщился и безнадежно махнул рукой.
– Ногу не спасти, – коротко ответил он. Женщина на мгновение умолкла, а потом зарыдала еще громче, перемежая мольбы с грязной руганью.
– Не спасти! – прикрикнул на нее Авиль, и женщина тотчас же замолчала, словно лишилась дара речи. – Будем отнимать, там уже ничего не соберешь. Кости целой нет!
Женщина стояла, раскачиваясь, словно сомнамбула, и сплетая пальцы в молитвенном жесте, а потом вдруг рухнула на колени и заголосила:
– Отцы, радетели, ну как же так! Заступника ради помогите, помрет ведь! Рубить будете – помрет. Я вдовой останусь, а дома семеро детей! Как же быть-то, какого святого молить!
Авиль устало вздохнул и махнул собравшимся. Повинуясь его жесту, двое послушников подхватили женщину и оттащили в сторону. Крестьянка продолжала причитать, но уже как-то бездумно, автоматически, словно внутренне успела смириться с потерей мужа, и теперь вела себя так, как требовал заведенный порядок. Муж вряд ли выживет, поэтому она плачет, кусает пальцы и путает молитвы и проклятия. Так положено, и от нее самой ничего не зависит.
Шани и сам не знал, почему решил податься в лекарский зал. Наверно, потому что никогда не видел ампутации. Их класс на лицейских уроках медицины водили в больницы, но там все операции проводили роботы, а хирурги просто стояли за мониторами и отдавали команды в случае редкой необходимости. А тут, должно быть, Авиль возьмет огромную пилу и станет пилить ногу несчастного парня. Шани вспомнил, как читал «Войну и мир», и какой страшной стала для него сцена в перевязочном пункте.
Крестьянин лежал на грубом металлическом столе, и Авиль быстрыми движениями срезал с него штанину, освобождая место для работы. Отец Гнасий готовил необходимые инструменты: от вида жутких клещей, изогнутых лезвий и квадратных пил у Шани потемнело в глазах, и он схватился за ручку двери, чтоб не упасть. Парень оставался в сознании, посеревшее лицо покрывали горошины пота, а с распухших искусанных губ слетали негромкие имена святых вперемешку с не знакомыми Шани словами.
Наркоз, подумал Шани. Они должны дать ему наркоз, иначе он умрет от болевого шока. А знают ли тут о наркозе вообще?
– Отец Гнасий, – тихо окликнул Шани. – Вы его усыпите?
Отец Гнасий и Авиль обернулись, только сейчас заметив присутствие Шани, и на их лицах отобразилась целая гамма эмоций, от удивления до злости. К нему отнеслись как к неожиданной помехе, Шани это прекрасно понял, но уходить не собирался.
– Малыш, уйди, – недовольно произнес отец Гнасий. – Сейчас не до тебя.
– Вы его усыпите? – с нажимом повторил Шани. – Его надо погрузить в сон, иначе он умрет. Он умрет от боли, если не будет спать.
Он мог бы рассказать о торможении нервной системы, расслаблении скелетных мышц и временном отключении рефлексов, но у него просто не хватало слов. Лингвистический ступор. Авиль отложил ножницы и направился к Шани, собираясь без обиняков выставить его за дверь, но Шани схватил лекарника за руку и вскрикнул:
– Вы его убьете! Его надо усыпить!
Авиль не сдержался и закатил Шани затрещину. Нервы его были на пределе, а мальчишка твердил о каком-то сне так, словно что-то понимал в лекарском деле.
– Нет, мы его не усыпим! – рявкнул Авиль. – Откуда такие бредовые идеи? Я сделаю все, что в моих силах, а на прочее – воля Заступника.
– Малыш, твоя пластинка может помочь? – подал голос отец Гнасий. Шани отрицательно мотнул головой. Прибор первой помощи, выданный ему в пакете Милосердия перед отправкой в ссылку, не был рассчитан на такую сложную задачу, как ампутация конечности у инопланетянина. Авиль махнул рукой.
– Тогда уйди с глаз, не мешай.
Шани взглянул ему в лицо и прошептал:
– Винный спирт. Мне нужен винный спирт и серная кислота, – от изумления Авиль даже рот открыл, и тогда Шани поразил его окончательно: – И доступ в вашу лабораторию.

* * *

Сидя на табурете в лаборатории Авиля, Шани бездумно болтал ногами и грыз местный фрукт, очень похожий на яблоко. Когда диэтиловый эфир, составленный им путем перегонки серной кислоты с винным спиртом, подействовал и несчастный парень заснул, то отец Гнасий сказал: «Давайте делать, поговорим после», – и Шани выставили за дверь. Он вернулся в лабораторию, сел и стал есть яблоко. Больше заняться было нечем.
Интересно, думал Шани, что будет потом. Во-первых, маленькие мальчики не падают с неба с треском и блеском. Во-вторых, маленьким мальчикам – во всяком случае, здешним – не положено знать о том, как пользоваться всеми этими пробирками, горелками и колбами, тем более самим создавать невиданные прежде лекарства. Что со всем этим делать, вот вопрос.
Доев яблоко, Шани аккуратно сложил косточки на столе. Искать ящик для мусора было лень, вообще не хотелось шевелиться. Можно ведь было не вмешиваться, Авиль знает свое дело, и крестьянин, вполне возможно, выжил бы. Шани и сам не знал, что заставило его вспомнить о докторе Пирогове, изобретении наркоза и лицейских практических работах по химии.
Возможно, то, что мама никогда не могла пройти мимо чужого горя. Отец в этом смысле был попроще.
Скрипнула дверь, и в лабораторию вошел отец Гнасий. Шани не обернулся.
– Как операция? – спросил он.
Отец Гнасий вытащил второй табурет из-под стола, заставленного бутылями всех цветов и размеров, и сел рядом.
– Хорошо, – он усмехнулся и поправился: – Отлично. Он спит сейчас. Поправится.
Шани и сам не ожидал, что облегчение будет таким большим.
– Здорово, – улыбнулся он. – Правда здорово.
Отец Гнасий помолчал пару минут, словно собирался с духом, а потом спросил:
– Малыш, откуда ты знал, как сделать такое лекарство?
Шани опустил глаза. Давай скажи ему, вдруг ожил внутренний голос. Скажи, что тебя отправили в ссылку с Земли за тройное убийство, а на Земле ты был хорошим учеником, и уроки химии тебе всегда нравились. А перегонка серной кислоты с винным спиртом для тебя вообще пустячное дело. Так что обращайтесь в любое время. Как быстро этот добрый человек, твой единственный здешний друг, рванет за инквизицией? Или возьмет дело в свои руки?
Отец Гнасий терпеливо ждал.
– Мне подсказала святая Агнес, – промолвил Шани. – Я хотел помочь тому человеку и вдруг услышал ее голос.
Он искренне надеялся, что такая правда устроит всех.
Так и случилось.

Глава 2
Полет

Видения, навеянные святой Агнес, не тревожили Шани три года. Он скромно жил в монастыре, учился вместе с ребятами у отца Гнасия и много читал. Книги помогали ему забыться, и мир, встававший с хрупких страниц, был красивым и полностью открытым: бери, смотри, изучай. Если бы не книги – а за это время Шани прочел добрую половину монастырской библиотеки, которая считалась одной из лучших в Аальхарне, – он наверняка бы сдался.
Однако постепенно Шани привык и смирился. Человек ко всему привыкает, особенно если не в силах ничего изменить. Шани даже перестал плакать, вспоминая Землю и дом, хотя иногда ему снился Ленинград, синие рукава Больших и Малых Невок и звонкие фонтаны Петергофа в кружеве пенных брызг – тогда он просыпался на мокрой от слез подушке и долго лежал, глядя в темноту.
Но в общем дела у Шани шли неплохо. В учебе он успевал лучше всех, и отец Гнасий частенько ставил его в пример остальным ребятам, которым с трудом давалась альхарнес каатури,  родная речь, и прочие науки. Мальчишки из податного поселка, которые ходили в монастырскую школу, в основном учились кое-как, появляясь на занятиях осенью и зимой, когда не было хлопот по хозяйству, и разбегаясь на помощь родителям, когда наступало время пахоты и сева. В здешнем суровом климате все рабочие руки были наперечет, и отец Гнасий не настаивал на строгом посещении занятий: сможет крестьянин написать свое имя и прочитать вслух страничку из Писания – вот и ладно. Большего с него не требуется, а хлеб сам себя не посеет и не пожнет.
Но среди учеников монастырской школы были и те, которые учились по полной образовательной программе, помимо грамоты изучая еще и математику, логику, риторику, геометрию и астрономию. Обеспеченные родители планировали впоследствии отправить детей строить карьеру в города, где ребятам предстояло пополнить ряды купеческого и чиновничьего сословия. Получалось это, разумеется, не у всех, но отец Гнасий и не обещал, что курс монастырских наук поможет составить протекцию за пределами Кривушек.
Шани старался поддерживать одинаково ровные отношения и с детьми крестьянской бедноты, и с отпрысками богатых семей. С позиции землянина, они все были одинаковы, но Шани старался, чтобы в его поведении не было и намека на гордыню или пренебрежение. Дети его любили и уважали, в особенности за то, что он знал множество удивительных историй и с удовольствием их рассказывал, и, когда отец Гнасий назначил Шани ритором – помощником учителя – все только обрадовались.
…Открыв дверь класса, Шани увидел, что угодил на поле эпической битвы. В правом углу ринга стоял Вильт, парнишка из семьи кузнеца, крупный, лобастый, с кулаками, которые сделали бы честь любому взрослому. В левом углу находился Стеха, сын местного купчика, тощий и сутулый паренек, вооруженный, впрочем, довольно основательно: в руках он держал увесистый том Посланий Пророка и готовился пустить его в дело. Трубадуры, сонетисты и герольды, которым выпала честь запечатлеть эту битву в веках, на все лады подбадривали своих фаворитов:
– Наподдай ему, Вильт! Сними с него стружку!
– Стеха, взвесь ему горячих! Пусть познает еретик слово Божие!
– Лупи его, вражину!
– Вильт, повыдирай ему космы!
Вильт никогда бы не стал таскать Стеху за кудрявые каштановые локоны: все знают, что такая драка – удел девчонок. Сын кузнеца засучил рукава и пошел в атаку, примериваясь, как бы с одного удара отправить соперника за пределы ринга. Стеха не стал дожидаться, когда с него снимут стружку, и замахнулся своим пятисотстраничным оружием.
Шани закрыл за собой дверь и негромко, но выразительно произнес:
– Будете драться – я вам ничего не расскажу.
Угроза возымела действие. Трубадуры, сонетисты и герольды мигом разбежались за свои столы, а бравые соперники дружно заголосили:
– Нечестно!
– Стеха плюется!
– А Вильт обзывается!
– Всем рассказывай, а Стеха пусть в углу стоит!
Шани мрачно посмотрел на однокашников и строго промолвил:
– Вильт, нос вытри. Стеха, рубашку поправь и книгу положи. Садитесь за столы и свитки доставайте, у нас сейчас математика.
Бывшие бойцы, насупившись, покинули ринг и сели на свои места. Они сидели бок о бок с начала учебы, дрались каждый день, и Шани уже привык их разнимать. Он бы искренне удивился, не застав очередной драки в классе. Вильт развернул свиток и деловито принялся переписывать у Стехи домашнее задание.
– Я вам расскажу про южные страны, – пообещал Шани, чтобы подбодрить притихших товарищей. – И про войну.
Ребята тотчас же оживились и заулыбались.
– Шани, а расскажи про слонопотама, – застенчиво попросил Кереш, самый маленький и по росту, и по возрасту. – Это ж надо, какой зверь!
Про слонопотама Кереш и прочие слушали уже в пятый раз, и им все не надоедало. Образ животного-горы, покрытого серой кожей, с ушами-лопухами и длинным мягким носом, настолько впечатлил мальчишек, что однажды на классной доске появился портрет слонопотама, нарисованный с определенным искусством. Слонопотам стоял на задних ногах-колоннах, в грозно поднятом хоботе сжимал целую башню, вырванную из земли, а внизу, у пальцев беснующегося исполина, копошились перепуганные человечки. Отец Гнасий, увидев рисунок, схватился за сердце. На страницах древних фолиантов он видел и многоглавых драконов, и людей с лицами на животах, и собак с телами рыб, но ничего подобного слонопотаму ему не попадалось. В тот раз Шани здорово влетело: зачем пугает малышей чудовищами? Шани хотел было сказать, что некоторые из этих малышей и старше, и выше его ростом, но отец Гнасий красноречиво указал на розги в углу класса и сказал, что готов перейти от слов к делу.
– Будет вам слонопотам, – пообещал Шани, доставая из сумки собственные свитки. Здешние уроки математики были для него чем-то вроде развлечения: так кандидат наук с доброй улыбкой решает задачи для внука-первоклассника. – Будем класс убирать, а я еще и про носорога расскажу.
Обещанный невиданный зверь показался мальчишкам еще удивительнее. В класс вошел отец Гнасий, первым делом посмотрел на доску и, не обнаружив новых монстров, вздохнул с облегчением и сказал:
– Здравствуйте, ребята. Сегодня займемся очень интересной задачей Маиля. А интересна она тем, что со времен Античности ученые бьются над ее решением, но оно так до сих пор и не найдено.
Шани оживился. Он очень любил решать сложные задачи, правда, в последние месяцы на Земле немного запустил занятия. Было немного не до того.
Отец Гнасий взял мел и, сверяясь с записями в своем свитке, стал писать на доске основные положения задачи, давая необходимые пояснения по ходу процесса. Ученики, кто с искренним интересом, кто печально вздыхая, принялись переписывать буквы и цифры условия. Строчек было много, и вздохи ребят становились все громче и безрадостнее. В отличие от чтения, во время которого мальчишки знакомились со сказками народов мира и историческими хрониками военных походов и древних побед, у математики почти не было поклонников. Ряды цифр и букв навевали нешуточную тоску, и мало кто мог через них пробиться к ответу.
Переписав в свиток первую строчку, Шани улыбнулся: такие задачи они во втором классе лицея щелкали как орешки. Когда отец Гнасий закончил писать и повернулся к ученикам, то Шани поднял свое перо, подавая знак, что хочет что-то сказать.
– Да, Шани? – спросил отец Гнасий.
– Решение есть, – сказал Шани. – Можно я напишу?
Отец Гнасий улыбнулся и протянул кусок мела.
– Ну давай посмотрим, – снисходительно произнес он, явно сомневаясь в том, что подросток может расправиться с задачей, над которой бились поколения мудрецов. Шани вышел из-за стола и взял мел. Ведь не станешь рассказывать, что и на Земле несколько сотен лет не могли найти решение этого уравнения, зато потом, будучи найденным, оно поразило всех своей красивой простотой, в элементарности которой действительно виделся некий высший замысел, когда природа, безжалостная зеленая машина, вдруг обретает не только плоть, но и Дух.
На запись решения у Шани ушло две минуты. Закончив писать, он положил палочку мела на специальную подставку у доски и повернулся к классу. Отец Гнасий и некоторые из ребят, неплохо успевающие по математике, сосредоточенно проверяли написанное, хмурясь и беззвучно шевеля губами, и выражение их лиц постепенно становилось обрадованно-потрясенным, словно они заглянули туда, где стройные и скучные ряды чисел и букв неожиданно открывают потрясенному наблюдателю внутреннюю безупречную суть.
«В этом и есть смысл математики, – подумал Шани. – Увидеть нечто большее, скрытое за закорючками. В этом смысл всего ».
Отец Гнасий был ошеломлен. Его лицо стремительно наливалось румянцем, и Шани вдруг испугался, что наставника сейчас хватит удар. Не каждый же день мальчишка тринадцати лет утирает нос мудрецам и философам – пусть даже этот мальчишка и свалился с неба.
– Знаешь, Шани, – начал было отец Гнасий, потом умолк и через некоторое время продолжил: – Пока я не вижу ошибки… возможно, что ее и нет, – он говорил, запинаясь, словно с трудом подбирал слова. – Запиши решение на отдельный лист, мы отправим его в столицу, в академиум. Тамошние наставники мудры, они разберутся и дадут окончательный ответ. Пока же я тебя поздравляю с решением. Даже если ошибка и существует, то это смело, очень смело.
– Спасибо, – улыбнулся Шани. – Я сейчас запишу.
Отец Гнасий был слишком потрясен, чтобы объяснять новые темы, и до конца занятия ребята решали с его помощью уравнения, изученные на прошлой неделе. Стараясь не делать помарок – все-таки очинённые птичьи перья довольно сложны в обращении в сравнении с сенсорными стилусами, так и норовят вырваться из пальцев и украсить свиток чернильными пятнами, – Шани переписал условие задачи и решение, свернул лист в трубку и положил на стол отца Гнасия.
Почему-то ему было неловко, словно, с лету решив нерешаемую задачу, он каким-то образом принизил близкого ему человека. Пусть математика со своей точностью знает только верное или неверное решение, но он, Шани, с необыкновенной легкостью показал отцу Гнасию, что тот, образованный, опытный и мудрый, ничего не стоит рядом с тринадцатилетним пацаном. И ладно бы от этого зависела чья-то жизнь, как в случае с наркозом! Нет, он просто захотел покрасоваться перед первобытными, пусть даже и не осознал своего желания до конца.
– Можно выйти? – спросил Шани. Ему действительно было нехорошо. Отец Гнасий оторвался от задачи в свитке Кереша и с улыбкой кивнул:
– Беги, малыш.
Даже не забрав своих вещей, Шани вышел из класса. Забыв об обещании рассказать ребятам про слонопотама и носорога, он побрел к лестнице, которая вела в трапезную, сбегая вниз, и упиралась в дверь на чердак наверху. Чердак, как и положено, запирался на ключ, чтобы монахи не бегали туда выпивать запрещенные настойки, но Шани прекрасно знал, как можно отпереть замок, да и все остальные знали.
Чердак служил складом для всего, что не использовалось, но могло пригодиться как-нибудь в другой раз. Были здесь и обломки мебели, которую никакими силами нельзя было починить, а пустить на растопку жалко, и старые-престарые книги, которые уже не подлежали восстановлению и передаче в библиотеку, и дряхлые гобелены, и мешки с неизвестным содержимым, но очень тяжелые с виду – одним словом, это был настоящий склад чудес и диковин, и взгляд Шани выхватывал из общей мешанины то остатки некоего механизма, возможно часов, то настоящий человеческий скелет, служивший раньше наглядным пособием для учеников, то угол окованного железом сундука, то самую заурядную бутылку из-под спиртного, прибранную после очередной пирушки. Чердак был идеальным местом для того, чтобы что-нибудь спрятать.
Шани прятал здесь свой дельтаплан.
Он начал строительство два месяца назад. Когда очередной приступ тоски по дому нахлынул и безжалостно смял, то Шани отправился на чердак, подальше от посторонних глаз и лишних вопросов, и, к удивлению своему, обнаружил здесь тюк превосходной парусины. Откуда она взялась и кто ее сюда приволок, так и осталось загадкой. Шани серьезно полагал, что на чердаке есть маленькая кротовая нора в пространстве, и предметы путешествуют по ней, повинуясь собственным желаниям. Гладя светлую легкую ткань, Шани решил, что обязательно наложит на нее лапу и пустит в дело.
Перво-наперво он перепрятал парусину подальше и принялся размышлять, где найти подходящую для каркаса древесину, попутно рисуя чертежи будущего дельтаплана. Однажды отец Гнасий увидел их и спросил, что это такое. Шани с ходу соврал, что пытается выяснить скорость колесницы святой Агнес по формуле Кашенка, но не знает, какое количество драконов, впряженных в нее, взять за основу. Отец Гнасий задумался, сравнил разные богословские источники и сказал, что Агнес-Драконоборица ездит на четырех драконах. Наверно. А вообще, лучше не мудрствовать лукаво, потому что нюх у святой инквизиции хороший, и она запросто учует тут ересь. Шани согласился и больше чертежей не рисовал. Он и так успел выяснить все, что было необходимо.
Детали для основы ему принес Кереш. Отец малыша был знаменитым по всей округе столяром, и Шани обратился к нему с небольшой просьбой, когда с тремя монахами ездил в поселок за податями. Монахи недурно провели время с местными молодицами – это и было настоящей целью поездки, – а Шани навестил столяра, наврав ему о том, что хочет сделать модель обитаемого мира и подарить отцу Гнасию на именины. Кереш-старший был мастером своего дела, а вот со знанием географии и астрономии у него было не очень, и он даже не заподозрил, что сделанные им детали не имеют никакого отношения к модели мира.
Дельтаплан был почти готов. Оставалось только закрепить руль и приделать колесо, которое Шани скрутил с одной из тележек в хозяйстве монастырского садовода. Потом Шани планировал вытащить дельтаплан на крышу через чердачное окошко (он уже примеривался пару раз, и все получалось) и полетать.
Достав колесо, предусмотрительно припрятанное в куче мусора, Шани вынул из сумки свои немудреные инструменты и принялся за работу. Конечно, на самопальном дельтаплане он пролетит не больше километра, но все равно это будет настоящий полет. А если в конструкции допущены ошибки и он разобьется, то так даже лучше. Отец Гнасий и ребята погрустят о нем и забудут.
Шани шмыгнул носом и задумчиво крутанул колесо. Прикреплено на славу. Завтра вечером, когда братия пойдет в монастырский храм на вечерние молитвы, он под шумок отделится от всех и отправится летать. Никто ничего и не заметит: вечерняя служба занимает три с половиной часа, можно и налетаться досыта, и вернуться обратно, сделав вид, что стоял в углу за колонной и не покидал молитвенного зала.
Сейчас, впервые за довольно долгое время, Шани испытывал пронзительную грусть и не мог понять, по чему так тоскует.
Если бы ему сказали, что в этот миг от него безвозвратно ушло детство, он бы не поверил.

* * *

Пыхтя от натуги и негромко матерясь под нос на всех языках, Шани выволок дельтаплан на крышу, отряхнулся и некоторое время восстанавливал дыхание. В следующий раз, думал он, буду строить дельтаплан прямо тут.
Легкая с виду конструкция на деле оказалась довольно тяжелой.
Пока все шло по плану. Никто не заметил отсутствия Шани в молитвенном зале: монахи были слишком заняты чтением псалмов на староаальхарнском наречии. Шани еще раз осмотрел все крепления, проверил натяжение ткани и остался вполне доволен своей работой. Дедушка тоже бы ее оценил, особенно учитывая тот факт, что Шани смастерил дельтаплан собственноручно, без помощи компьютеров.
Солнце неторопливо сползало к закату, и мир неспешно заливали сиреневые тени, осторожно выбираясь из монастырских подвалов, из-под холмов на зеленом лугу и корней деревьев. Стоя на крыше, Шани видел справа колодец двора, в котором скоро станет совсем темно, а слева простирались луга, и тонкая лента дороги пересекала их, словно шрам. Жаль, нет шлема, подумал Шани и уверенно застегнул подвеску.
Дельтаплан дрогнул, оживая и послушно отзываясь на каждое движение ветра, и Шани ощутил, насколько напряжены все чувства. Не желая больше медлить, он сделал несколько энергичных шагов навстречу потоку воздуха и не сразу понял, что дельтаплан поднял его, и он уже летит. Монастырь качнулся и ушел в сторону, земля оказалась где-то далеко-далеко внизу, а небо – небо было везде, с золотистыми вечерними облаками, мягким светом солнца и ветром, и в душе Шани все замерло от сладкого восторга и страха. Он летел, в самом деле летел, ловя потоки воздуха, то набирая высоту, то спускаясь ниже.
Монастырь уплыл куда-то в вечерние сиреневые сумерки, и Шани забыл о нем. Ничего не было: ни монастыря, ни лугов, ни дороги – он снова летел над Ленинградом, и под крыльями дельтаплана неспешно проплывала набережная Невы, памятник князю Италийскому, серебристый от неоновой подсветки, Марсово поле и розовый туманный квадрат Михайловского замка – а потом перед ним вдруг выросла узорчатая цветная громада Спаса-на-Крови, и, рванувшись вперед, Шани вылетел на Невский, по которому ехали машины и шли люди. Невский был залит разноцветными огнями витрин и разноязыким людским говором, Невский никогда не спал, и Казанский собор распахнул смуглые руки, словно хотел обнять старого друга, вернувшегося после долгой разлуки.
Лежа в траве, на обломках дельтаплана, Шани грезил наяву недостижимым городом и не чувствовал, как ссадина на затылке сочится кровью.
От монастыря, причитая и ругаясь, к нему спешили монахи.

* * *

Планшет тихонько попискивал, спаивая края ссадины.
Шани тоже ныл. Не потому, что ему действительно больно, хотя он и в самом деле довольно крепко побился, когда дельтаплан потерял управление, а чтобы разжалобить отца Гнасия.
Тот был в гневе. В настоящем гневе.
– Зачем ты это сделал? – спрашивал отец Гнасий чуть ли не в десятый раз.
– Полетать хотел, – бубнил Шани.
Отец Гнасий, нарезавший круги по кабинету, остановился и воздел руки к потолку.
– Полетать! Знаешь, кто летает на подобных приспособлениях? Ведьмы да колдуны, вот кто. Прислужники Змеедушца! Слава Заступнику, никто тебя не видел! А если бы кто-то донес в инквизицию? Посадили бы тебя тогда на бочку с порохом, вот бы полетал!
– Я не подумал, – насупился Шани.
Отец Гнасий подошел и постучал ему по голове.
– А вот сей предмет тебе зачем дан? Как раз для того, чтобы думать и понимать последствия своих действий. А если бы ты разбился насмерть на своей окаянной повозке? Как ты вообще додумался до такого?
Шмыгая носом, Шани рассказал, что видел подобную конструкцию в чертежах Невта, несколько томов которого хранились на дальних полках библиотеки. Отец Гнасий только руками всплеснул.
– Да ведь Невт уже третий год сидит в тюрьме инквизиции как раз за такие вот измышления! – воскликнул он. Шани хотел было уточнить, что Невта посадили под замок не за научные труды, а за склочный нрав и постоянные споры с инквизиционной коллегией, но отец Гнасий не дал ему и рта раскрыть. – Невт еретик! Пусть его «Небесная механика» воистину великий труд, да только в остальном он дал маху, поддался на посулы Врага Человеческого и теперь несет справедливое наказание. Шани, Шани, – отец Гнасий остановился и сокрушенно покачал головой. – Обещай, что больше не притронешься к книгам Невта. Обещай, что расскажешь мне, прежде чем снова затеешь какую-то авантюру. Немедленно, сию же минуту обещай.
– Клянусь, – серьезно сказал Шани. Планшет закончил свою работу, оставив на месте ссадины розовую полоску кожи; Шани выключил его и убрал в карман. – Невта не открою и все вам расскажу.
– То-то же, – отец Гнасий погрозил кулаком, но было видно, что он уже не сердится. Сев рядом, отец Гнасий осмотрел залеченную царапину, остался доволен работой планшета и произнес: – Береги себя, пожалуйста. Я прекрасно знаю, что не Архивраг подает тебе такие идеи, но инквизиционной коллегии ты этого не докажешь.
Шани промолчал. Странная мысль ворочалась у него в голове, пытаясь облечься в слова.
– Отец Гнасий, – начал он. – А если бы инквизиция видела, как я летал…
Отец Гнасий снова всплеснул руками.
– Дурачок! – воскликнул он. – Тебя бы немедленно повели в допросную! А там…
– Я не о том, – мрачно перебил его Шани. – Что бы вы  сделали?
Он хотел продолжить чем-то вроде: «Подложили бы потом дровишки в костер, как положено истинно верующему?» – но промолчал, не желая огорчать отца Гнасия еще раз. Если его собственный отец отрекся от сына, то это ведь не значит, что остальные люди такие же. Или значит?
Отец Гнасий вздохнул. Провел ладонями по лицу.
– Я бы использовал весь авторитет настоятеля Шаавхази и все свое влияние, чтобы тебя оправдали, – произнес он глухо, и Шани понял, что отец Гнасий давно уже составил план действий. Наверно, после случая с наркозом и составил. – Если бы не получилось, я бы пошел к патриарху. А если бы и он ответил мне отказом, то я бы просто подкупил тюремщиков и устроил твой побег накануне казни. Раз уж ты такой шустрый парень, что оседлал деревянного дракона, то сбежать из закрытой камеры для тебя проще простого. Но! – И отец Гнасий снова погрозил Шани кулаком. – Я тебе этого не говорил, а ты не слышал. Понятно? И воздержись уже от таких приключений, пожалей старика.

* * * 

Новые приключения сами нашли Шани через три дня, когда Кереш после занятий подошел к нему и сообщил, что видел на болоте слонопотама. Шани, вытиравший исписанную доску, крепко в этом усомнился. Здешний климат для слонопотамов явно не подходил. Тем более болото! Такая махина там утонет после первого же шага. Это он и сказал Керешу, однако тот стоял на своем:
– А я видел! Стоит такой под деревом, хобот в мох опустил, наверно, пропитание собирает. Я потихонечку отступил и убежал, а он за мной не погнался. Должно быть, не заметил, а то бы я сейчас с тобой не разговаривал, – Кереш поежился, должно быть представляя, каково это: попасть на зуб голодному слонопотаму. – Слушай, если ты не веришь на слово, то можем сходить и посмотреть. Сегодня мне надо бежать домой, батюшке помочь, а завтра он товар на ярмарку повезет, завтра можем и сходить. Вряд ли слонопотам далеко ушел. Может быть, прямо на том месте и стоит. Сотворит же Заступник такое диво! И уши у него здоровенные, как раз такие, как ты рассказывал.
Шани пожал плечами. Наверняка Кереш все выдумал или ему что-то померещилось на болоте, а он и намечтал слонопотама.
– А как ты на болото угодил? – спросил Шани. Кереш застенчиво улыбнулся.
– Батюшка наш как выпьет, так страсть как подраться любит. Мы и разбегаемся кто куда. Матушка с сестрами к соседке бегут, она их в подпол прячет. А я на болота деру задаю. Я там все тропинки поразведал. Ягод когда принесу, когда какие травки. Так ты пойдешь со мной слонопотама искать или что?
– Пойду, – согласился Шани. На болоте он ни разу не был, отчего же не посмотреть? Заодно и Кереш убедится, что слонопотам ему привиделся.
Они договорились встретиться утром у ворот монастыря. Памятуя о своем обещании рассказывать отцу Гнасию о затеях и авантюрах, Шани послушно сообщил, что вместе с Керешем пойдет собирать лечебные ягоды, не упоминая, разумеется, об охоте на слонопотама. Отец Гнасий выслушал его и разрешил отправляться в поход; Шани заметил, что у настоятеля монастыря было дело поинтереснее – вызрела очередная партия настойки для отправки в столицу, партию надо было досконально проверить, и отец Гнасий пребывал в совершенно благостном расположении духа.
Охотники на слонопотама выступили в поход ранним утром, когда солнце самым краешком выглянуло из-за горизонта. Кереш-старший уже укатил с товаром в город на ярмарку, а Кереш-младший обзавелся свежим синяком под правым глазом, подарком любящего родителя за то, что слишком медленно помогал собирать товар. Однако парень не тужил и радостно улыбался. Перспектива еще раз увидеть слонопотама перекрывала все бытовые трудности. К охоте он подготовился знатно, надев накидку от гнуса и высоченные болотные сапоги. Шани скептически оценил свою экипировку и попросил Кереша вести к нужному месту в обход самых топких мест.
– Не бойся, не утонешь, – сказал Кереш и протянул ему длинный красный шнурок. – Обвяжи правое запястье, это болотную гадницу отгоняет.
Шани подчинился. Шнурок на руке Кереша был старым, вылинявшим, со множеством узелков в местах разрывов.
– Что за болотная гадница?
– Червяк такой, – с готовностью объяснил Кереш. – Толстый и черный, так и норовит впиться. А в ранку яйца откладывает, и другие червяки выводятся. Или можно лихоманку подцепить. Но ты не бойся. У нас шнурки есть. А вообще, гадница глубоко в топи живет, а нам туда не надо.
Пока ребята шли к болоту, Кереш не умолкал ни на минуту, и Шани узнал о Шаавхазском бучиле столько, что хватило бы на серьезный научный труд. Маленький, вечно лохматый, похожий на растрепанную птичку Кереш, которого никто не принимал всерьез, оказался настоящим знатоком местной природы, искренне влюбленным в этот неласковый край. У болота не было от него секретов. Впрочем, о своих походах Кереш почти никому не рассказывал. Такие путешествия потянули бы на серьезное обвинение в колдовстве. Известное дело, думал Шани, шагая по лесу вслед за своим маленьким спутником и слушая рассказ о лежке рогачихи с рогачатами, порядочным людям на болоте делать нечего, это колдуны собирают там травы для зелий.
Утро меж тем вступило в свои права, лезвия солнечных лучей разрезали сумрак, и лес ожил. Со всех сторон несся разноязыкий птичий гомон, тропинку пересек деловито фыркающий ежик, а где-то слева, за древесной стеной двигался кто-то большой и неуловимо грациозный.
– Это старый рогач, – объяснил Кереш беззаботно. – Не бойся, он добрый. Надо будет в следующий раз ему соли захватить.
Ребята сделали еще несколько шагов, и деревья расступились, открывая им болото. Когда-то давно на этом месте было древнее море, да и теперь болото было морем – темно-зеленым, манящим, бережно хранящим свои тайны. Из болота выдавались лохматые острова холмов. Кереш прикинул направление и махнул в сторону одного из них, поросшего высокими деревьями неизвестной Шани породы.
– Вон там я его видел. Давай дойдем и посмотрим. Если самого слонопотама нет, то наверняка осталась лежка и следы.
Послушно шагая след в след за Керешем по тонкой, едва заметной тропинке, Шани чувствовал, как привычная земная твердь становится неустойчивой и обманчивой. Кочки, с виду такие надежные и основательные, на проверку оказывались мягкими. Внизу, под болотом, что-то порой принималось гудеть и урчать, словно в топи таилось голодное чудовище и чуяло добычу, но не могло выбраться и лишь бормотало и жаловалось в бессильной злобе. Кереша все это не пугало и не занимало. Он спокойно шел по тропке, которая то пропадала среди холмов, то появлялась снова, ориентировался лишь по одному ему известным приметам и периодически наклонялся, чтобы подхватить алую бусинку ягоды.
– Попробуй, – посоветовал он. – Они кисленькие, вкусные. Сюда наши бабы за ягодой ходят, они и тропу протоптали. А слонопотам стоял еще дальше, туда уже не забираются. Я и сам попал случайно.
Ягода действительно оказалась вкусной, сочной и освежающей. Но вскоре ягодные места сошли на нет, и теперь ребята брели по надежной с виду земле, которая на самом деле казалась пружинящей сеткой, натянутой над влажной бездной. Тропинки уже не было, а вертлявые кочки так и норовили выскользнуть из-под ног.
Кереш прокладывал путь по голубым цветам слезника, который рос на относительно устойчивой поверхности. Именно слезник, по преданию выросший там, где прошла святая Агнес, оплакивая грехи людские, и помог им выбраться на горбатую спину холма. Кереш тотчас же сел под дерево и предложил отдохнуть и перекусить. Устроившись рядом с ним, Шани опустошил свою сумку, выложив на траву полголовы сыра, каравай хлеба, выпеченный вечером в монастырской пекарне, и несколько ломтей вяленого мяса. Предрассветный набег на трапезную оказался удачным. Как следует подзаправившись, ребята решили еще немного посидеть на гостеприимном холме – очень уж не хотелось покидать твердую землю и снова прыгать по кочкам.
– Вон, смотри, – сказал Кереш и указал в ту сторону, откуда они пришли. – Видишь раздвоенную сосну? От нее мы целых две лиги и отшагали.
Пять километров, прикинул Шани. Пять километров по болоту. На Земле в национальных парках тоже сохраняется нетронутая природа, но туристы, которые хотят посмотреть на такую красоту, ходят по специальным подвешенным дорожкам, которые не трясутся под ногами.
– Часто ты тут бываешь? – спросил Шани. Кереш пожал плечами.
– Пару раз в седмицу. Хотел бы чаще, конечно, но надо уроки учить, батюшке помогать. С другой стороны, – Кереш посмотрел в сторону и с грустью закончил: – Не хотелось бы чаще, незачем батюшке больше пить.
Шани решил не развивать тему. Вскоре они собрали вещи, и путь к несуществующему слонопотаму продолжался.
Постепенно ноги идущих утопали все глубже, но Кереш не останавливался. Если остановиться, бросил он через плечо, то засосет и не ахнет, так что мальчишки шли от одного цветка слезника к другому, радуясь, что пока затягивает по щиколотку, а не по пояс. Через полчаса пути Кереш замешкался, не сразу найдя нужный ориентир, и погрузился по колено в топь. Шани схватил его под мышки и выволок на относительно устойчивую кочку. Кереш встряхнулся и благодарно сжал руку Шани.
– Скоро, – сказал он обнадеживающе, и ребята, перемазанные черной болотной жижей, отправились дальше.
Когда холм со слонопотамом доброжелательно скользнул под ноги, то Шани некоторое время стоял и не мог отдышаться. Как они обратно пойдут? Как Кереш бродит здесь один-одинешенек, когда озверевший отец теряет человеческий облик? Вопросы толпились в голове, но Шани прекрасно понимал, что не задаст ни одного из них. Есть вещи, говорить о которых нельзя даже с лучшими друзьями, а маленький Кереш не был его лучшим другом.
Кереш, который мгновение назад просто осматривался по сторонам, вдруг схватил Шани за ногу и рухнул вместе с ним в траву, словно впереди появилось нечто, которое не должно было их заметить. Вот и слонопотам, отстраненно подумал Шани, сейчас посмотрим, что это такое.
– Направо, за деревьями, – еле слышно прошептал Кереш. – Стоит. Как в тот раз.
Шани поднял голову и увидел: огромные круглые уши, рыжее тело в ошметках грязной шерсти, хобот, опущенный в траву. Он вздрогнул всем телом, одновременно прикидывая, как лучше удрать и откуда тут мог взяться мамонт с картинок в земном учебнике палеобиологии. Слонопотам не шевелился. Вот ведь рассказал на свою голову, подумал Шани и снова посмотрел на зверя.
Теперь, при более пристальном рассмотрении, чудовище не выглядело чудовищем, но его все равно не могло здесь быть. То, что Кереш принял за уши, было на самом деле тарелками полевых локаторов. Свалявшаяся шерсть оказалась мхом, подкрашенным ржавчиной. А морда с хоботом была сломанной башней управления, которая плевалась в небо выстрелами, когда «слонопотам» еще работал. Противоракетный комплекс для ведения войн на планетах с максимальным индексом разумности.
Шани вздохнул и поднялся. Распластавшийся в траве Кереш посмотрел на него как на идиота. И действительно, только идиот будет вот так вставать во весь рост, когда чудовище рядом и может достать в два счета.
– Он дохлый, – сказал Шани. – Вон видишь, слезник на ухе растет.
Кереш всмотрелся и обрадовался.
– Ой, и правда, – улыбнулся он, вставая и вытирая ладони о штаны. – Пойдем поближе поглядим?
– Не надо, – произнес Шани. – Они ядовитые.
Судя по всему, противоракетный комплекс простоял на болоте не один десяток лет, и вода с землей успели частично поглотить радиацию, наверняка пропитавшую «слонопотама», но лучше все-таки не рисковать и не трогать его руками. Откуда же он тут взялся? Это действительно ПРК ТОЗ 2095, противоракетный комплекс Тульского оружейного завода 2095 года выпуска, но Земля никогда не вела войн в этой части Вселенной, это Шани знал точно. Скорее всего, «слонопотама» сюда забросили после какого-либо договора о массовом разоружении – за свою историю земляне знали не только великие победы, но и крупные поражения. Наверняка отхватили кусок не по зубам, и ПРК ТОЗ 2095 был сброшен сюда, на маленькую отсталую планетку, в болото.
– Не рассказывай о нем никому, – велел Шани. Кереш смотрел на чудовище с восторгом: что мертвый слонопотам, что живой – разницы для него не было. – А то потащатся смотреть по болоту да еще потонут.
– Конечно, – согласился Кереш и с восторгом добавил: – Ну и уши!
«Уши» в самом деле были знатные: комплекс улавливал ракеты, стартовавшие на другой стороне планеты через четверть секунды после старта. Башня приходила в движение и выбрасывала ответную ракету, сбивая вражеских посланцев на подлете к цели. Каким оружием, интересно, владели те, кто заставил землян подписать перемирие?
Кереш вздохнул и вдруг сел в траву, словно у него ноги подкосились.
– Что ты? – спросил Шани.
Кереш поднял голову и посмотрел на него, и Шани увидел, что парень побледнел.
– Посмотри мне на спину, – попросил Кереш каким-то не своим голосом. – Я не вижу, что там.
Шани посмотрел, и его едва не вырвало. На спине Кереша сидел толстый черный червяк с локоть длиной. Жирное тело, покрытое жестким темным волосом, пульсировало и дрожало, словно червяк приплясывал от восторга. Шани ни разу не встречал болотной гадницы, но сразу понял, что это она.
– Не шевелись, – прошептал он. – Кереш, слышишь? Только не шевелись. Пожалуйста.
– Хорошо, – согласился Кереш и замер. По белому лицу скатывались крупные капли пота. Болотная тварь успела его отравить и теперь наверняка откладывала яйца.
– Ах ты ж сволочь! – заорал Шани по-русски и резким ударом ноги сбил мерзкого червя на землю. Гадница издала разочарованный свист, она явно не ожидала, что ее кто-то осмелится сбросить с добычи, а Шани вторым ударом размазал ее по земле и топтал до тех пор, пока от гадницы осталась только розовая лужица. Воняла она до небес.
– Сдохла, стерва, – сообщил Шани и, подхватив Кереша под мышки, оттащил подальше от вони, на чистое сухое место. На рану он старался не смотреть.
– Щиплет, – промолвил Кереш и, поймав руку Шани, проговорил: – Ты вот что. Ты не спеши, возвращайся по нашим следам. Их еще не затянуло. Матушке скажи, что я тут лежу. Она завтра придет с бабами… в деревню отнесут и… – Кереш сделал паузу, словно ему было страшно говорить, но он собрался с силами и закончил фразу: – И похоронят.
– Глупости не говори, – испуганно прошептал Шани. Маленький Кереш умирал у него на руках. Поход за чудесами буквально на глазах превратился в дорогу на тот свет; это было страшное, призрачное ощущение.
– Зато слонопотама повидал, – радостно произнес Кереш.
Шани шмыгнул носом, понимая, что готов разреветься. Маленький мальчик умирал от яда болотной твари – хороший маленький мальчик, который мало хорошего видел в жизни. А планшет, который лежит у Шани во внутреннем кармане, не предназначен для помощи инопланетным формам жизни.
Или можно попробовать?
Шани вынул тонкую серебристую пластинку и приложил ее к груди Кереша. Дальше прибор все делал сам: находил контакт с пациентом, определял характер заболевания и приступал к работе. Яд в крови Кереша должен быть изолирован и заключен в непроницаемую оболочку, а потом его выведет через поры вместе с потом. Но это если планшет разберется, что в крови инопланетянина является ядом.
Ему казалось, что прошло несколько долгих часов, прежде чем хриплое сбивчивое дыхание Кереша выровнялось, а на спинке планшета алый огонек сменился зеленым. Процесс лечения окончен, подумал Шани и понял, что у него не осталось сил, чтобы обрадоваться. Убрав планшет в карман, он лег на траву рядом с Керешем и стал смотреть в небо – насыщенно синее, низкое, какое бывает тогда, когда до осени не так уж и далеко. Кереш возился, пытаясь дотянуться до зарубцевавшейся раны и не понимая, как ему удалось так быстро поправиться.
– Ты как? – подал голос Шани. Двигаться не хотелось – хотелось просто лежать на спине, смотреть в небо и думать о стопроцентном совпадении генетического кода землян и обитателей Деи.
– Жив, – удивленно и испуганно произнес Кереш. Весь его опыт говорил о том, что укус болотной гадницы смертелен. Человек падает в бучило, а в его трупе потом растут и кормятся личинки. Запах говорил о том, что гадница была, а вот все остальное противоречило жизненной логике. Кереш сидел в траве, рассматривал свои руки и не мог понять, что остался в живых.
– Никому не говори, что тебя кусала гадница, – негромко произнес Шани. – Никому не говори про эту пластинку. Если об этом узнают, то нас обоих сожгут. Меня как колдуна, тебя как пособника.
Кереш кивнул, соглашаясь.
Так они и сидели на холме среди болота, пока солнце не склонилось к закату, а на востоке, в бархатной синеве неба, не загорелись первые звезды.

Глава 3
Столица

Кереш-старший, который вернулся домой и не обнаружил тех, кому можно было бы подправить физиономии (услышав стук колес повозки, въезжавшей во двор, и забористую мужнину брань, жена с дочерями успели удрать огородами), удивился и немного испугался. Сын, пережидавший отцовский гнев на болотах, всегда возвращался домой ночевать. Всегда. А тут солнце давно село, на главной улице поселка зажгли фонари, и народ уселся в садах вечерять, а Кереш-младший так и не появился. Столяр походил по соседям и узнал, что сын отправился утром на болота с «тем белобрысым парнишкой отца Гнасия». Предположив, что Кереш мог заночевать в монастыре после похода, Кереш-старший отправился в Шаавхази, и история получила еще более динамичное продолжение. Отец Гнасий, думавший, что Шани после похода остался в деревне, чтоб не идти ночными дорогами одному, перепугался не на шутку и хотел уже собирать монахов и отправляться на поиски, но Кереш-старший его отговорил. В темноте да по бучилу – утонешь и поминай как звали.
Они надеялись, что ребята просто потеряли счет времени и заночевали где-нибудь на сухом месте, решив не пускаться в обратный путь, когда стало смеркаться. Но у этой надежды были слабые крылышки.
Однако утром Шани и Кереш появились у монастырских ворот, перемазанные по уши, но невероятно довольные. Впрочем, их довольный вид весьма быстро растаял, когда Кереш-старший подсадил сыну синяк под левый глаз для пущей симметрии, а вторым ударом чуть не сломал Шани нос. Естественно, зачинщиком похода по бучилу сочли именно Шани: после полета на деревянной птице, который все-таки не остался незамеченным, его считали не по делу умным смутьяном, от которого только и жди беды.
– Пороть надо, – поделился педагогическими секретами Кереш-старший. – Розгами, крапивой, а еще лучше ремнем. Мой-то дурак лопоухий, а этот вон, хитрая рожа.
Лопоухого дурака и хитрую рожу привели в кабинет отца Гнасия, чтобы решить, что делать дальше. Отец Гнасий с трудом скрывал свою радость от того, что дети вернулись живыми и здоровыми, но старался сохранять серьезный вид.
– За что пороть-то? – подал голос Шани. – Что мы сделали? Ничего не сломали, никого не убили. Чего пороть?
– Ах ты каторжник! – взвился Кереш-старший. – За что пороть? А за то, что ты дурака моего на болота потащил без спросу и меня обдурил, когда я тебе планки для твоей крылатой повозки делал! Вот за что пороть, чтоб неделю сидеть не мог!
Шани молчал. По поводу деталей для дельтаплана ему и правда было нечего сказать. Кереш-младший всхлипывал, предчувствуя, что отец с ним еще и дома побеседует, а удрать уже не получится.
– Отец Гнасий, ну вы-то сделайте что-нибудь! – воззвал столяр. – Ну всему же поселку покоя не будет! Сейчас он какие-то приспособления придумывает, дай Заступник, чтоб не колдовские, да с моим дурачиной по бучилу бегает, а потом что? На метле полетит да огнями станет пыхать?
Полеты на метле отцу Гнасию совсем не понравились. Намеков на колдовство он не потерпел и сурово произнес:
– Ты бы говорил, да не заговаривался. Какая метла? На ересь намекаешь? Так и я тебе намекну, кто наущает добрых людей столько пить, сколько ты пьешь.
Столяр смутился. В Аальхарне издавна бытовало мнение, что вино обязано своим появлением именно Змеедушцевым проискам. Когда же он изобрел хмельное, то изо всех сил принялся подталкивать народ к неумеренному употреблению. Известное дело, пьяного ввести во грех легче легкого. Отец Гнасий, который не пил вина, а отдавал предпочтение настойкам на травах, ничего дурного не совершал и имел полное право распекать Кереша-старшего за недостойные намеки.
– Или же ты считаешь, что под святым кровом может зародиться колдовство? Может, ты знаешь о повадках тех, кто летает на метлах? – припечатал отец Гнасий, и Кереш-старший окончательно смешался.
– Я ничего подобного не говорил, – сказал он, – и такие вещи не по моей части. Про парнишку вашего все знают, зарево тогда по всей округе сияло, все насмотрелись да страху натерпелись. Но не отрицайте, отец Гнасий, что баламут он тот еще, – из обороны столяр перешел в атаку. – Про чудовищ таких рассказывает, что дети ночью постель мочат!
Кереш-младший чуть не заревел, так что сразу стало ясно, кто именно мочит постель после страшных рассказов.
– Не надо, батюшка, – тихонько попросил он. Отец только кулаком ему погрозил.
– А ты молчи! Это где же надо такого нахвататься: изо рта гнутые клычищи, уши, как паруса, а вместо носа второй хвост растет. Уж на что я, видавший виды человек, да и то, как послушал, так ночью до ветру шел с осторожностью.
Отец Гнасий, который своими глазами видел впечатляющее изображение слонопотама, был вполне согласен со столяром.
– Так что сами видите. Сперва про страшилищ рассказывает. Потом додумался полетать. А потом что? Полезет луну с неба доставать, и мой балбес с ним заодно? Так что вы бы приняли меры, отец Гнасий, весь поселок вас век благодарить будет. Особенно те, у которых девки.
Отец Гнасий тотчас же кинулся к Шани и крутанул его за ухо.
– А, так тут еще и девки?! Это мы уже на девок смотрим?
– Не смотрю! – пискнул Шани. У отца Гнасия действительно был талант драть уши: голову и шею пронзило такой болью, что в глазах потемнело. – Врет он все!
– Это он пока не смотрит, – значительно уточнил Кереш-старший. – А потом такие шустрые быстро понимают, что к чему, и зачем Заступник девок придумал.
Отец Гнасий отпустил ухо Шани и повернулся к столяру.
– Ладно, Кереш, – сказал он. – Будем считать это дело решенным. Я разберусь, а вы отправляйтесь-ка домой, жена места себе не находит.
Кереш-младший тотчас же принялся хныкать, предчувствуя скорую встречу с розгами или чем покрепче.
Когда столяр с сыном покинули кабинет, то отец Гнасий некоторое время рассматривал Шани, а потом спросил:
– И каково там, на болотах, ночью?
Шани пожал плечами, и эта веселая бравада заставила отца Гнасия улыбнуться.
– Мы там на островке заночевали, а утром обратно подались. Болото как болото. Птички какие-то пищат все время. Рогачей видели издалека.
– А колдунов не видали?
– Ни одного, – с сожалением сказал Шани. – Даже ведьмы не видали.
Вздохнув, отец Гнасий прошел к своему столу и вынул из папки письмо с несколькими тяжелыми печатями на алых шнурах. Комнату словно ветром овеяло; Шани поежился и подумал, что ничего хорошего в этом наверняка официальном послании нет. Помолчав, отец Гнасий произнес:
– Это письмо из столичного инквизиционного академиума. Я передал туда твое решение задачи.
– И что они пишут? – спросил Шани, внутренне проклиная себя за недавнюю выходку. Не реши он тогда поумничать, сейчас ничего бы не случилось. В том, что от инквизиции хорошего ждать не приходится, он был уверен на все сто.
– Это лучший в стране академиум, – уточнил отец Гнасий. – Там работают самые одаренные и талантливые ученые, даже твой любимый Невт имел там кафедру до определенного времени. И они были поражены тем, что ты нашел решение задачи, – отец Гнасий сделал паузу, покачивая письмо на ладони; за то время, пока он молчал, с Шани семь потов сошло с перепугу. – Академиум приглашает тебя на обучение. Через три года, когда курс будет пройден, ты станешь работать в инквизиторском корпусе.
Шани сел бы – да только он и так сидел.
– Работать в инквизиции? – промолвил он.
Отец Гнасий кивнул:
– Да. У тебя острый ум, который не заслуживает прозябания в глуши. А в столице для тебя откроется множество путей, – отец Гнасий улыбнулся, но улыбка вышла грустной. – Не сидеть же тебе всю жизнь за этими стенами. Ты пришел сюда не за этим.
Шани чувствовал, что ему страшно. Страшно, но в то же время интересно. Жизнь поворачивалась к нему новой стороной, и он одновременно хотел и не хотел смотреть вперед.
– Мне не по себе, – признался он. – Я чего-то боюсь, но не знаю, чего именно.
– Будущего, малыш, – ответил отец Гнасий, подумав. – Только его мы на самом деле и боимся.

* * *

Столица не удивила и не потрясла Шани. Он был готов к тому, что увидит: острые башни дворцов и тонкие церковные шпили царапали небо, спешил по своим делам разночинный народ, в сточных канавах сердито журчали ручейки. Все как в земном кино на историко-фантастическую тему и на страницах книг монастырской библиотеки. Юноше из провинции полагалось стоять тут с раскрытым ртом и удивляться чудесам большого города, но Шани просто поправил заплечный мешок и, сверившись с картой, заботливо выданной отцом Гнасием, отправился на поиски академиума.
Дворец инквизиции выглядел просто – Шани едва не сказал «заурядно». Впрочем, остальные граждане доброго Аальхарна сочли бы трехэтажное здание из темного кирпича мрачным и подавляющим. Собственно, это было правильно: неизбежное правосудие обязано внушать грешнику ужас. Шани постоял у входа, рассматривая статую святого Керта, небесного покровителя инквизиции, а затем потянул на себя тяжелую дверь и вошел внутрь.
Инквизиция показалась ему самой обычной конторой, какие во множестве существуют во всех обитаемых мирах. Возле входа был столик охранника, который записывал входящих и уходящих, по коридорам и лестницам сновали люди в форменных сиреневых одеяниях – одним словом, государственная организация вела свою обычную жизнь. Воплей ведьм Шани не расслышал, равно как и не почувствовал запаха горелого мяса. Встав в небольшую очередь к столу охранника, он некоторое время смотрел по сторонам, а потом невольно стал прислушиваться к людям, стоящим впереди.
– По вызову, за дочерью, – сказал представительный господин купеческой наружности, чье имя Шани не расслышал. Охранник сверился с записями в одной из книг и, сделав несколько пометок, велел:
– Садитесь, ждите. Скоро выведут.
– Бедная девочка, – промолвил купец, обращаясь одновременно к охраннику и к остальной очереди и в то же время говоря словно бы в никуда, просто ради того, чтобы говорить. – Есть же бессовестные люди, как только Заступник терпит…
– Оклеветали, что ли, батюшка? – с певучим говорком охотно осведомилась толстая баба, замотанная в пестрый платок. Купец кивнул и, махнув рукой, отправился к указанной охранником скамье. Баба была следующая по очереди и, назвавшись, сказала:
– Подать заявление на соседку.
Шани понял, что соседку собираются обвинить в колдовстве. Наверняка, баба видела, как та летала голой на метле и доила чужих коров. Охранник махнул рукой в сторону деревянной панели, на которой висели свитки.
– Вон бери образец, бери перо с чернильницей и заполняй.
Баба только руками развела:
– Так неграмотные мы, господин.
Охранник покачал головой. Было видно, что работа его просто измучила.
– Тогда садись и жди господина секретаря, ему надиктуешь.
Баба села рядом с купцом и стала предметно и со знанием вопроса интересоваться нынешними ценами на ткани: собиралась огадать новые платья себе и дочери к зиме. Следующим был высокий осанистый мужчина средних лет с тяжелой саблей на боку; по дорогой одежде и презрительному выражению лица Шани сообразил, что это, должно быть, дворянин или военный в высоком звании.
– Як господину Фегелю, – с достоинством произнес он. Охранник пожал плечами и, занеся перо над записями, проговорил:
– Имя, должность. К господину Фегелю много кто ходит.
Осанистый протянул руку и, взяв охранника за воротник, приподнял его над столом.
– Ах ты, душа чернильная, – пропел он вроде бы ласково, но с такой угрозой, что Шани невольно сделал шаг назад, чтобы его не зацепили в назревающей драке. – А то ты лица моего не видел? Меня вся столица знает! Да сам государь…
– Вы бы ручки-то убрали, господин хороший, – невозмутимо посоветовал охранник. Видимо, к подобным сценам он привык. – А то я могу и караул позвать, с ними не пошутишь. А лица вашего они тем более не знают, у них денег на государевы театры нету, они все больше по кабакам гастролируют.
Так это актер, с изумлением догадался Шани. Тогда понятно, почему охранник так спокоен и не зовет подмогу: вряд ли актер кинется в драку, в которой ему могут попортить физиономию. И действительно, актер выпустил охранника и с достоинством представился:
– Векил Комушка, актер театра его величества. К господину Фегелю, брант-инквизитору.
– Вот всегда бы так, – улыбнулся охранник, сделал пометки в записях и сказал: – Второй этаж, налево, третья дверь. Только у господина Фегеля сейчас сама княгиня Герта, так что вы уж обождите.
Векил Комушка величаво кивнул и направился к лестнице. Шани вынул сопроводительные документы, присланные отцу Гнасию с сопроводительным письмом, и протянул охраннику. Тот некоторое время изучал написанное, а затем пристально посмотрел на Шани и сказал:
– Ну что, Шани Торн, монастырский воспитанник без роду и племени. Бери бумаги и поднимайся на третий этаж. Академиум там. Хоть кого спросишь, тебя сразу отведут к шеф-ректору Акиме. Шани подумалось, что охранник и сам бы с радостью покинул свой пост и пошел учиться, слишком уж грустным и алчным был его взгляд. Собрав бумаги, Шани двинулся было в сторону лестницы, и в это время из одного из кабинетов вывели оправданную ведьму. Рыжая, с длинными растрепанными косами, в небрежно натянутом платье с чужого плеча, она не могла быть кем-то другим в этом месте и в это время.
Купец вскочил со скамьи и бросился к ней. Шани смотрел и не мог отвести взгляда: ведьма была немногим старше его самого, маленькая, заплаканная, она дрожала от страха и радости от того, что страх кончился, и ее признали невиновной. Обняв дочь и говоря ей что-то невнятно-ласковое, купец повел ее к выходу. Вот и ведьмы, отстраненно подумал Шани, вот и началось.
– Парень, – окликнул его охранник. В очереди больше никого не осталось. – Ты вроде учиться шел? Ну так и иди.
Шани кивнул, решив, что не стоит привлекать к себе излишнее внимание, и стал подниматься по лестнице. Место, прикинувшееся обычной государственной конторой, хранило свои тайны под покрывалом заурядности. Интересно, думал Шани, что за всеми этими дверями? Пыточные, костры, отвратительные инструменты и палачи? И как эта девушка смогла вырваться на свободу?
О том, что купец наверняка дал несколько крупных взяток, чтобы вернуть дочь домой, Шани догадался уже позже.
Инквизиционный академиум чем-то напомнил Шани лицей, в котором он учился на Земле. Такая же доска с расписанием уроков, конечно не электронная, а простая, деревянная, с широким листом бумаги, закрепленным кнопками, такие же ученики со стопками книг в руках, такая же атмосфера, которая бывает только в учебных заведениях, где аура студенческого веселья переплетается со скукой академических статей. Возможно, скучать и не придется, подумал Шани и, поймав за рукав первого попавшегося академита, спросил, где искать шеф-ректора Акиму. Академит, высоченный крупный парень с уродливым лицом, тотчас же подбоченился и поинтересовался, с чего это какие-то деревенские имеют интерес к шеф-ректору. Шани тоже подбоченился и ответил:
– Учиться приехал.
Академит аж фыркнул со смеху, будто его невероятно позабавила сама мысль о том, что люди могут приехать издалека получать образование.
– Читать по складам тебя и в церкви научат, – сообщил он. – Необязательно до столицы ноги бить.
– Читать по складам я умел, когда ты про буквы и знать не знал, – парировал Шани.
Академиты, до того занимавшиеся своими делами, заинтересовались перепалкой и стали подходить ближе, чтоб не пропустить драку.
– Это из какой дыры такие умные вылезают? – мрачно осведомился академит, демонстративно разминая пальцы и готовясь нанести удар.
– А из той, в которой ты застрял. Небось тебя пятеро за рожу тянули да еле вытянули.
Выпад по поводу лица не достиг цели. Судя по всему, академит философски относился к тому, чего нельзя исправить.
– Ты откуда такой дерзкий?
– Я-то? Из Шаавхази. А ты?
Академит вдруг оживился, и от желания намять бока нахальному новичку не осталось и следа.
– Что ж ты сразу не сказал, – улыбнулся он. Улыбка, добрая и искренняя, сделала некрасивое лицо почти обаятельным. – У меня бабка из тех краев. Поселок Винницы, слыхал?
Винницы находились не так далеко от монастыря, но податным поселком не являлись, так что Шани туда никогда не ездил, но уверил академита, что бывал пару раз. Тот обрадовался еще больше и протянул руку для знакомства:
– Коваш Беренгет. Я на шеф-мастерском отделении учусь.
– А я Шани Торн, – представился Шани и пожал лопатообразную грубую ладонь. Почему-то ему не очень-то хотелось узнавать, чем занимаются студенты шеф-мастерского отделения. – Так поможешь мне шеф-ректора найти?
– Да не вопрос, – сказал Коваш и ткнул пальцем в крайнюю дверь справа. – Вон там он, с одним из наставников уже битый час лается. Не могут решить, сколько бисов  может поместиться на кончике иглы.
– Серьезный спор, – признал Шани, подумав, что отец Гнасий сильно преувеличил, назвав инквизиторский академиум лучшим в стране. Хотя, возможно, с точки зрения здешнего богословия, так и было, но Шани предпочел бы изучать более точные науки. Впрочем, может быть, точные науки тут существовали именно для того, чтобы подсчитывать бисов на кончиках игл.
– Еще бы не серьезный. Эту тему знаешь как толкуют? Кто во что горазд! Надо же прийти к общему мнению, знать, где еретик, а где порядочный человек, – Коваш хотел было продолжить фразу, но в это время в коридоре появился сутулый господин в сиреневом и зычно приказал:
– Отделение шеф-мастеров, а ну быстро в пыточные! Мне сколько еще ждать?
Некоторые академиты, до того болтавшиеся по коридору либо сидевшие у окна, встали и, подхватив сумки, направились к сутулому. Коваш еще раз улыбнулся и махнул рукой.
– Ну будь здоров, земляк. Увидимся еще. А то там у нас еретик на дыбе простудится.
Он так просто сказал об этом, что у Шани шевельнулись волосы на затылке. Когда шеф-мастерское отделение, толкаясь и бранясь, скрылось за дверями одного из кабинетов, то Шани сел на лавку у окна и попробовал прийти к какому-то окончательному решению. Оставаться здесь или нет?
Он прекрасно знал, чем занимается инквизиция. Если оставаться в академиуме и начинать учебу, то ему придется делать то же самое: допрашивать еретиков и ведьм, определять степень их вины и решать вопрос о наказании, грубо говоря – отправлять людей на костер или в тюрьму. Насколько Шани успел понять дела в этом мире по прочитанным книгам, инквизиторы быстро делали карьеру, составляли состояния и пользовались огромным уважением во всех слоях общества. Конечно, уважение было замешано на страхе, но редко когда бывает иначе. Можно было бы покинуть академиум и вернуться обратно в Шаавхази, но это означало бы довольно скучную жизнь: участвовать в службах, днем заниматься какими-то делами на монастырском хозяйстве, а по вечерам пить. Инквизитор Грегор, когда-то с ухмылкой давший совет отцу Гнасию завязывать со спиртным, был прав: запойный алкоголизм еще никому не принес пользы. Ни в каком смысле. Сидеть в медвежьем углу, заниматься переписыванием старинных книг, а долгими зимними вечерами, когда за окном свистит ветер и в ставни стучит снежная крупа, смотреть в очередной стакан настойки и думать о том, что жизнь замерла и дальше уже не двинется, – нет, такой вариант Шани категорически не нравился. Был и третий вариант: остаться в столице, подыскать какую-нибудь работу, приткнувшись, например, подмастерьем в одну из многочисленных мастерских, которые Шани видел по пути сюда, однако он прекрасно понимал, что этот вариант вообще не для него. Никаким ремеслом он заниматься не умеет и вряд ли быстро научится, никакому мастеру не нужен помощник-неумеха.
Так что надо было оставаться. В ситуации Шани это был единственный выход, и он решил принять его и больше не задумываться над правильностью или неправильностью выбора, как Коваш не задумывался и не переживал по поводу собственной внешности. В это время несколько раз брякнул колокольчик, и академиты потянулись из коридора по классам. Из кабинета шеф-ректора вышел разгневанный покрасневший брюнет средних лет в форменном сиреневом одеянии и, шипя под нос какие-то ругательства, решительно вошел в один из классов, откуда сразу же полетела брань и жалобный писк академитов: пострадавший в споре с ректором наставник отводил душеньку на своих студентах. «Разозлился на крокодила, а бьет воду в реке», – с улыбкой подумал Шани и пошел к шеф-ректору.
Шеф-ректор Акима был занят тем, что стирал с учебной доски схемы и рисунки, которые должны были иллюстрировать полную богословскую победу над глупым коллегой. Точно так же, как и давешний наставник, Акима что-то бормотал под нос. Шани осторожно постучал по двери, обозначая свое присутствие, и сказал:
– Добрый день. Я к шеф-ректору Акиме.
Акима смерил его изучающим спокойным взглядом и осведомился:
– И что же тебе нужно?
Шани достал из сумки письма и свои документы, изучив которые, Акима ласково улыбнулся и указал на скамью:
– Присаживайся, Шани Торн. Шаавхази всегда славился мудрецами и подвижниками, но я не припомню, чтобы его стены выпускали знатоков математики. Как же ты смог решить задачу Маиля?
Шани пожал плечами.
– Просто люблю математику. В монастыре много книг, я решал всякие задачи. В конце концов, если задача нерешаема, все равно ведь можно попробовать ее решить.
Шеф-ректор усмехнулся.
– Скромный и достойный ответ. Скажи, а как решить такую задачу: сколько бисов помещается на кончике иглы?
Шани покосился на исписанную доску, быстро прикидывая, какой из почерков мог принадлежать Акиме.
– Зависит от площади, – сказал он. – Допустим, площадь кончика иглы принята за один атом. Тогда на ней поместится один бис, так как святой Герт говорил, что атом есть мельчайшая вещь в мире горнем и в мире дольнем, и мельче ее нет. Бисы же, как известно из трактата Юсифа Мудрого, способны принимать любой облик и размер, но меньше атома они стать все равно не могут.
Акима пристально посмотрел на Шани и медленно проговорил:
– Трактаты Юсифа Мудрого мы читаем уже на выпускном курсе. Что говорил Юсиф о природе зла?
– Что зло не существует само по себе. Это извращенное состояние воли разумных существ, отклонение от добра и нарушение воли Заступника и нравственного начала в человеке. Иными словами, зло – это болезнь. Паразит на чем-то добром, который умирает после того, как организм полностью разрушится.
– Тогда зачем надо бороться со злом и истреблять его?
Шани помолчал.
– Потому что зло оскорбляет Бога. Но это уже не Юсиф Мудрый сказал.
Акима отвернулся от доски и некоторое время смотрел через окно на внутренний двор, где шло что-то вроде спортивной тренировки, и молодые парни от души мутузили друг друга под присмотром тренеров в сиреневом, которые после каждой потасовки останавливали парней и объясняли им ошибки.
– А если два биса встанут каждый на одно копыто, то они поместятся на кончике иголки? – вдруг спросил шеф-ректор.
– Не поместятся, – ответил Шани. – Копыта же не меньше атома.
– Разумно, – кивнул Акима. – Какие еще книги ты читал?

* * *

Богословие и логику за весь курс обучения Шани зачли тем же вечером, когда беседа с шеф-ректором наконец-то подошла к концу, и Шани стало казаться, что у него выспросили обо всех книгах, написанных мудрецами этого мира. Помянули было и Невта, но Шани предусмотрительно решил не вдаваться в подробности книг, написанных еретиками, и перевел беседу в иное русло.
Диктанты на знание аальхарнского и староаальхарнского он отлично сдал через два дня.
Акима собственноручно составил для Шани график занятий, в котором преобладали сугубо профессиональные предметы: курс по мастерству убеждения, занятия по распознаванию ереси и колдовства и прочие занимательные науки, которые полагалось знать инквизитору. Математики среди них не было: как и предположил Шани, в академиуме ее использовали для решения довольно специфических задач, так что его знаний с лихвой хватало.
Через год Шани записали на практику вместе с академитами последнего курса. Требовалось выбрать дело из великого множества тех, которые каждый день визировала инквизиционная служба контроля, и разобраться, было ли там колдовство или ересь. Возиться с деревенскими дурами, которые подливали парням приворотные зелья, чтобы побыстрее выйти замуж, Шани не захотел. Для этого можно было не покидать монастыря. Он сознательно взялся за самое безнадежное задание: смерть мелкопоместного дворянина от сердечного приступа. Ни ведьмы, ни ереси там, казалось, и близко не было, но охранное отделение почему-то сочло, что это проблема по части инквизиции.
Итак, что я знаю, еще раз прокручивал в уме Шани, направляясь к дому покойного дворянина для допроса семьи. Бериль Хостка умер от, как здесь выражаются, сердечного удара. В принципе, смерть естественная, у Хостки с детства было слабое сердце, и, возможно, его просто доконал-таки старый недуг. Единственная проблема в том, что прозектор, вскрывавший тело, почувствовал почти неуловимый запах эклента, простенького растительного наркотика местного происхождения. Разумеется, для людей с теми проблемами с сердцем, какие были у Хостки, эклент смертелен, и прозектор сразу же провел все необходимые анализы, только больше ничего предосудительного не обнаружил. Любой прием эклента оставляет после себя следы – здесь же следов не было, и прозектор решил, что либо ему чудится, либо в деле замешано колдовство.
Естественно, стали искать, кому выгодна смерть Хостки, и не нашли таковых. Главной подозреваемой была его вдова Хетти, молодая женщина, известная по всей столице благочестивым поведением. Памятуя о том, что в тихом омуте бисы водятся, вдову допрашивали несколько дней, чтобы окончательно убедиться в том, что живой Хостка был ей нужнее мертвого. Благородное семейство было в долгах, и теперь Хетти пришлось продать дом и несколько деревень, чтобы оплатить все векселя, и уезжать из столицы в дальние загорские земли: печальный финал для той, которая блистала в благородном кругу столицы.
Перетрясли и кредиторов. Выяснилось, что все они относились к Хостке с искренним уважением, деньги по кредитам он вносил аккуратно и точно в срок, да и не такие это были большие деньги, чтобы брать на душу грех убийства. Вся столичная знать живет в кредит, иной раз под такие проценты, о которых говорят только шепотом, но никто при этом не испытывает никаких неудобств.
Друзей у Хостки практически не было. Свободное время он посвящал не пирушкам с приятелями, а химическим наукам, в которых преуспел: несколько изобретенных им препаратов для лечения легочного жабса были запатентованы и переданы в мелкое производство. В этом тоже не было ничего удивительного: ежегодно чуть ли не каждый столичный аптекарь и зельевар патентовал не менее десятка самых разнообразных средств. Следователь охранного отделения, который вел дело, предположил, что Хостка мог отравиться каким-то своим изобретением, но в его лаборатории, обследованной специально обученными собаками, не нашли и следа эклента.
Любовницы, которая почему-либо решила бы свести с ним счеты, у Хостки тоже не было. Он искренне любил свою жену. На этом месте охранное отделение зашло в тупик и, не найдя ни естественных причин, ни каких-либо улик, передало дело в инквизицию для расследования. От дела отчетливо пахло невнятным колдовством.
Шани понятия не имел, где найти ниточку, потянув за которую, можно размотать весь клубок. Первым делом он собирался допросить вдову, пока она не уехала из города, – возможно, удастся обнаружить зацепку, которую упустило охранное отделение.
Хетти Хостка действительно готовилась к отъезду. Юного инквизитора встретила уйма сундуков и баулов во всех комнатах, зачехленная мебель и суетливая прислуга. Сама же вдова, молодая заплаканная блондинка в траурном одеянии, сразу же спросила:
– Разве дело о смерти моего несчастного супруга еще не закрыто?
– Нет, моя госпожа, его передали в инквизицию, – уважительно ответил Шани. – Следователь охранного отделения решил, что здесь замешано колдовство.
Хетти вопросительно подняла левую бровь.
– Колдовство? Право же, это удивительно. Даже не знаю, что сказать. Делом занимаетесь вы?
Шани кивнул и представился еще раз. Вдова смерила его изучающим взглядом, в котором, впрочем, не было ничего негативного, и промолвила:
– Не обижайтесь, мой господин, но вы совсем дитя.
– Я уже достиг совершеннолетия, – сказал Шани и понял, что нельзя позволить вдове навязать ему ту манеру ведения общения, которая будет выгодна лично ей. Казалось, Хетти тоже это поняла.
– Давайте пройдем в кабинет мужа, – предложила она. – Оттуда не выносили вещи. Может быть, чашку кевеи?
Отказываться Шани не стал. Кевея, терпкая и бодрящая, не входила в ежедневный рацион академитов.
Покойный Хостка занимал кабинет на втором этаже дома, в самом конце коридора. Должно быть, такое расположение вдали от всех позволяло ему обрести уединение, необходимое для научных занятий. Кабинет был обставлен просто, но, насколько Шани мог судить, довольно дорого: примерно такой же стол из южного черного дерева был в кабинете шеф-ректора, и Акима в буквальном смысле слова сдувал с него пылинки. На столе царил творческий беспорядок одаренного человека: листы бумаги, книги, изгрызенные перья, несколько открытых чернильниц и небрежно сложенные газеты. С портрета на стене смотрел сам покойный хозяин кабинета, немолодой крепкий мужчина с суровой складкой между бровями, длинными усами, подкрученными на загорский манер, и тяжелым пристальным взглядом серых глаз. Опираясь на стопку книг, он словно и после смерти следил за порядком в своем доме. Хетти предложила Шани занять одно из кресел, а сама устроилась на банкетке напротив. Она словно бы избегала смотреть на стол и портрет, и Шани очень захотелось понять почему.
– Як вашим услугам, господин Торн, – сказала Хетти.
Шани помолчал, собираясь с мыслями, а затем произнес:
– Должно быть, вы тоскуете по мужу.
Хетти кивнула.
– Мне до сих пор не верится, что он умер. Знаете, он по вечерам уходил сюда работать, и я по привычке просыпаюсь ночью и думаю, что он все еще в кабинете. А потом понимаю, что Бериля больше нет, – в глазах вдовы появился влажный блеск, но пока Хетти не плакала. – А вам приходилось терять близких?
– Да, – кивнул Шани. – Мои родители умерли несколько лет назад.
– Тогда вы меня понимаете, – вздохнула Хетти.
– Разумеется, понимаю, – заверил ее Шани и сразу же спросил: – Где обнаружили тело господина Хостки?
Теперь вдова не удержалась и шмыгнула носом. Провела по щеке платочком.
– Здесь, в этом кабинете. Он сидел в кресле, уронив голову на стол. Я… – Она сделала глубокий вдох, словно ей не хватало воздуха. – Я нашла его здесь.
Шани дождался, когда Хетти перестала всхлипывать, и попросил разрешения осмотреть стол. Вдова кивнула, и он приступил к изучению бумаг.
В основном, записи Хостки содержали химические формулы и размышления по поводу новых препаратов. Хостка писал на нескольких языках: Шани узнал и завитки сулифатских букв, и округлые бока амьенского полуунциала, и затейливые иероглифы Восточных островов. В самом центре стола лежала раскрытая книга крупного формата – «Слово о химии» Келета Киши. Листы были смяты: видимо, именно на нее и упал Хостка, когда его постиг удар. Шани всмотрелся: в центре страницы было пятно, возможно, от слюны. Такие же пятна красовались на краях страниц: Хостка облизывал пальцы, чтобы страницы легче переворачивались. Шани склонился к книге и, сделав вид, что пристально изучает написанное, обнюхал страницы.
Ничего. Никаких посторонних запахов. Впрочем, если бы они были, то их учуяла бы собака, которая обыскивала кабинет.
Шани вспомнил, как учебник по истории Средневековья упоминал способ отравления при помощи книги. Страницы пропитаны ядом, который жертва сама отправляет в рот. Шани закрыл книгу и спросил:
– Моя госпожа, можно мне забрать это?
– Разумеется, – кивнула Хетти, и Шани с трудом запихал книгу в сумку.
– У вашего мужа были враги?
Хетти коротко и грустно рассмеялась.
– Враги? Заступник с вами, какие враги, все его любили. Даже наши кредиторы всегда относились с уважением. Нет, Бериль был не из тех, кто наживает неприятности.
– Вы уже продали дом?
– Да, – кивнула вдова. – Господину Никешу. Вместе с некоторыми деталями обстановки, которые мне не понадобятся.
Имя оказалось знакомым: Никеш был известным столичным толстосумом и по богатству практически соперничал с государевой фамилией. Зачем только ему покупать этот дом, подумал Шани. Особняк Хостки был самым заурядным представителем местной архитектуры, и вряд ли денежный мешок, который украшал свой дом старинными статуями, а лепнину на фронтонах позолотой, стал бы жить здесь. Снести дом и выстроить на его месте новый? Тогда почему именно этот район, пусть хороший, но слишком уж простой для такой персоны? И зачем покупать мебель прежних хозяев?
– А обстановку кабинета он купил? – поинтересовался Шани. Вдова кивнула.
– Да, полностью. Сами видите, здесь все на прежних местах.
– Когда вы уезжаете из столицы, моя госпожа?
– Через седмицу, – вздохнула Хетти. – Как ни тяжело покидать дом, в котором мы были так счастливы, но все же я лишена возможности оставаться здесь.
Времени было достаточно, и Шани, уверив вдову в своей глубочайшей почтительности, покинул особняк. Теперь его путь лежал в инквизиторский зельеварский центр.

* * *

– А что ищем-то? – спросил зельевар Керт. Он пользовался славой знатока своего дела и, как всякий знаток, был несколько заносчив, то есть не сразу снизошел до просьбы обычного практиканта. Шани пришлось просидеть несколько часов возле его кабинета, пока Керт не смиловался и не предложил войти.
Часы даром не пропали: Шани изучил книгу вдоль и поперек. Если сперва он думал, что «Слово о химии» Хостка получил в подарок не так давно, и книга, возможно, уже была отравлена, то потом выяснилось, что он владел ей несколько лет: пометки, сделанные почерком покойного и разными чернилами, красовались по всему тексту, практически всегда с датами.
– Края страниц, – сказал Шани. – Я полагаю, что они пропитаны каким-то составом.
Керт усмехнулся и взвесил книгу на ладони.
– Сейчас посмотрим, – произнес он и пошел к своему столу, на котором извивались самые разнообразные колбы и стояли сосуды с содержимым всех цветов и оттенков. Шани знал, что доносы на сотрудников центра поступают с завидной регулярностью: бдительные граждане не дремали. Керт смочил палочку с намотанной ватой одним из своих растворов и медленно стал водить по краям страниц. Какое-то время ничего не происходило, но потом бумага налилась зловещим зеленоватым цветом, и в воздухе отчетливо запахло эклентом. Но запах быстро исчез, и страницы приняли свой обычный цвет.
– И что же это? – спросил Шани.
Керт выбросил свою палочку и передал ему книгу.
– На страницу сперва нанесли эклент, – объяснил зельевар. – Затем покрыли смесью зеленого змееполоха и раствора амината. В итоге ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Я так понимаю, с помощью этой книги был кто-то убит?
– Да, – кивнул Шани, убирая книгу обратно в сумку. – Человек облизывал пальцы, чтобы перелистывать страницы, и умер от сердечного удара. Прозектор почувствовал запах эклента, когда вскрывал труп, но признаков приема не выявил.
Керт усмехнулся и покачал головой, словно отдавал честь чужому замыслу.
– Ну еще бы. Аминат полностью растворяет эклент, в организме никаких следов не остается. Возможно, была самая малость на пальцах или губах, но быстро выветрилась.
Понятно, почему собаки ничего не обнаружили, думал Шани после того, как распрощался с прозектором и, оставив книгу в отделе улик, шел по улице в сторону дома Хостки. От них требовалось найти перчинку, спрятанную во фляге с духами. А у нас действительно предумышленное убийство, и осталось только разобраться в его причинах.
Шани остановился на маленьком горбатом мостике, переброшенном через столичную речку, и стал смотреть на грязно-серую воду. Судя по датированным пометкам Хостки на полях, книга не покидала дома, значит, яд нанес кто-то из домочадцев. Жена или прислуга. Хетти выглядела действительно убитой своим горем, только Шани почему-то с трудом мог поверить в пылкую любовь двадцатилетней женщины и мужчины пятидесяти лет с лишком, который, по местным меркам, годится ей не то что в отцы – в дедушки. Но зачем ей убивать мужа? Чтобы променять столицу на медвежий угол?
И зачем Никеш купил их дом?
От реки тянуло вонью: вся столица сливала в нее нечистоты. Шани смотрел, как серая вода кусает опоры моста, и думал о том, как выглядит Нева со Стрелки Васильевского острова: суровая, строгая, полная чистоты и силы. Нева была в сотне световых лет отсюда, и Шани вдруг с какой-то отчетливой ясностью понял, что никогда ее больше не увидит. Понял – и почему-то не загрустил.
– Эй, парень! – окликнул его звонкий девичий голосок. – Замечтался?
Шани посмотрел направо и увидел, что рядом стоит молоденькая девица в пышном желтом платье, обозначавшем принадлежность к гильдии проституток. Кудрявые рыжие волосы струились по открытым веснушчатым плечам; Шани почувствовал, что его начинает мутить.
– Вали давай, – посоветовал он. – Я на работе.
Девица обиженно сложила губы куриной гузкой.
– Ой, какие мы трудолюбивые! – пропела она. – А знаешь, как говорят: от работы-то медоед подох. А то бы пошли, пообщались. Я тут живу недалеко и беру недорого.
Шани вдруг задумался и попробовал совладать с отвращением. Какая-то смутная идея начала формироваться в его голове.
– Недалеко – это где? – уточнил он.
– Семипалатная улица, – ответила юная торговка натурой. – Дом восемь. Меня, кстати, Милица зовут.
Шани вынул из кармана жетон сотрудника инквизиции и продемонстрировал проститутке. Некоторое время он с удовольствием наблюдал, как та меняется в лице, а затем крепко взял ее за предплечье и произнес:
– Ну, Милица, мне тебя сам Заступник послал. Идем.

* * *

Милица снимала две комнаты в доходном доме, который располагался окна в окна с особняком Хостки. Шани раскрыл рамы и выглянул на улицу, прикидывая все возможные пути к дому покойного, потом закрыл окно и сел на стул рядом. Лучшего места для наблюдательного пункта и представить было нельзя.
Охранное отделение следило за домом и его обитателями, но ничего предосудительного не увидело. Шани решил посмотреть сам. Вдруг к вдове ходят какие-то гости? Например, господин Никеш, которому приспичило купить дом со старым барахлом. Интересно, думал Шани, глядя, как бабы набирают в колодце воду и бранятся на чем свет стоит, зачем ему вещи? Что именно он хочет присвоить?
Возможно, была некая вещь, которую Хостка не хотел отдавать добром. Вещь, из-за которой его убили.
Тем временем Милица, нимало не стесняясь гостя, переоделась в простенькое домашнее платье, став похожей не на проститутку, а на служанку, взятую на работу из деревни, и с любопытством поинтересовалась:
– За вдовой подсматриваешь?
– За вдовой, – кивнул Шани. Милица взяла второй стул и села рядом. Шани почувствовал тяжелый запах ее духов и отстранился. – А там есть на что посмотреть?
Милица пожала плечами.
– Вроде и есть, а вроде и нет. От мужа она на другую сторону не ходила, ну, то есть народ не замечал, чтоб ходила. Вот только захаживал к ним в гости один кавалер. И когда Хостка дома был, и без Хостки, – Милица вдруг всхлипнула и утерла нос рукавом. – Он добрый был, Хостка. Вся улица плакала, когда его хоронили.
– Что за кавалер? – хмуро осведомился Шани. Милица снова шмыгнула носом.
– Сразу видно, что знатный. Одежда дорогая, на шее цепь с каменьями. И экипаж богатый, с четырьмя лошадьми. И будто бы очень он с Хосткой дружил, чуть ли не через день заглядывал. А на похоронах его не было.
В особняке Хостки открылось окно на втором этаже, и служанка, трижды крикнув положенное «Поберегись!», вылила в сточную канаву содержимое ночной вазы. Из дома вышел слуга с парой мешков и неспешно двинулся по улице в сторону набережной. Снова стало тихо: улица дремала под теплыми солнечными лучами раннего лета. Милица опять придвинулась поближе к Шани, он снова отстранился и произнес:
– Что еще ты замечала?
– Да ничего страшного, – шепнула Милица ему на ухо. – Кавалер этот только под вечер приходит. Соседи говорили, что он дом купил со всей обстановкой, а вдова съезжает скоро.
Запах духов стал невыносимым. Шани буквально оттолкнул девушку, она обиженно пересела в дальний угол и заявила:
– А еще я в том доме привидение видела.
Шани недоверчиво хмыкнул, решив, что она лжет от обиды.
– Врешь, поди?
– Вот тебе круг святой, не вру! – воскликнула Милица и в подтверждение своих слов обвела лицо кругом. – За два дня до смерти Хостки это было. Я как раз проводила парня одного и сидела на том месте, где ты сейчас сидишь. Спать уже собиралась, а на улице две собаки сцепились, я и засмотрелась. Только глядь! Что за притча? Смотрю, а в чердачном окне свет горит. Я глаза протерла и гляжу: стоит Хостка, белый весь, с фонарем в руке и водит им вверх-вниз возле косяка, словно знак кому-то подает. Мне сразу и подумалось, что смерть его пришла. Он и умер через два дня.
Шани хлопнул себя по лбу и вскочил со стула. Теперь ему стало ясно, где искать то, что нужно Никешу в старом доме.
– Слушай, Милица, – сурово сказал он. – Вот что ты должна будешь сделать…

* * *

На чердаке ему пришлось просидеть четыре с половиной часа. Шани умудрился пробраться туда незамеченным: благодаря тому, что все дома в столице строились в линию, он с легкостью прошел по крышам и нырнул в приоткрытое чердачное окошко, помянув добрым словом уроки физкультуры в лицее и лазанье по крышам Шаавхази. Выглянув из окошка, Шани увидел, как Милица машет ему рукой. Что ж, теперь оставалось только ждать.
На чердаке было много разномастого хлама. Шани устроился в углу сломанного дивана и задремал.
Теперь он знал, почему Никеш купил особняк вместе с мебелью и бумагами.
День постепенно склонился к закату, фонари подсветили летние розовые сумерки, и с улицы полетели голоса гуляющих горожан. Шани еще раз посмотрел в окошко: Милица уже зажгла свечу и сидела на прежнем месте. С площади святого Маха донесся звон часов. Если верить девушке, то именно в это время некий богатый кавалер наведывался в гости к Хосткам. Шани посмотрел вниз и увидел остановившуюся возле подъезда карету. Спрыгнув с запяток, лакей услужливо открыл дверь, и на мостовую ступил господин в пышной шляпе с перьями и темном плаще. Вот и дорогой гость, легок на помине. Шани поправил пакет во внутреннем кармане камзола, извлеченный несколько часов назад из потайной панели в стене, и покинул чердак.
В опустевшем доме ему никто не попался на пути. Шани заглянул в кабинет покойного Хостки и никого там не обнаружил. Маленькая приемная на втором этаже также была пуста. Ветер, проникший в приоткрытое окно, гонял по полу обрывок бумаги. Вздохнув, Шани пошел дальше и увидел тонкую полоску света под одной из дверей.
Это оказалась супружеская спальня. Заглянув туда, Шани увидел, что давешний кавалер уже успел расстаться и со шляпой, и с плащом и со всем пылом любит свежеиспеченную вдову. Парочка была так занята друг другом, что заметила Шани только тогда, когда он постучал по двери и нарочито громко произнес:
– Инквизиция. Вы бы, господа, прикрылись, что ли.
Услышав его голос, вдова встрепенулась и тотчас же натянула одеяло на грудь. Судя по ее лицу, она сразу же узнала своего утреннего гостя. Кавалер, в котором Шани опознал Никеша, известного по картинкам в газетах, не принял его всерьез и небрежно бросил:
– Проваливай отсюда, сопляк.
Шани сунул руку в карман и извлек пакет. Увидев его, Никеш побледнел и сел на кровати.
Туго свернутый пакет Шани извлек из тайника в оконной раме. Покойный Хостка и не догадывался о случайной свидетельнице, которая видела его проверяющим тайник.
– Повежливей, сударь, – посоветовал Шани. – Я ведь при исполнении. Вот, обнаружил пакет документов, которым вы интересовались настолько, что убили несчастного Хостку.
Хетти жалобно ахнула, сделав вид, что ничего об этом не знала. Вышло неубедительно.
– То, что вы заодно интересовались его женой, уже не мое дело, – продолжал Шани. – Скажите, вы в самом деле собирались ее отпустить в Загорье? Чтобы она спокойно жила там и хранила вашу общую тайну? Или же на одной из безлюдных дорог ее ждал разбойничий отряд, получивший плату за ее голову?
Вот теперь вдова в самом деле испугалась. Такого поворота событий она действительно не ожидала, а по лицу Никеша было видно, что Шани прав, и Хетти ожидал незавидный финал. Никеш потянулся было к плащу, лежавшему на краю кровати, но Шани отрицательно покачал головой:
– Не советую. На выстрел сбежится больше народа, чем вы можете представить.
Никеш опустил руку. Его плечи поникли, словно он смирился с неизбежным.
– Полагаю, что эти бумаги попали к покойному Берилю случайно, – сказал Шани. – Об истинной их ценности он узнал позже, когда вы зачастили к нему в дом. Узнал, но дал вам честное слово друга, что никому не расскажет о том, что в них содержится. А содержится там последняя версия завещания, составленного вашим покойным отцом, из которого вам не достается ни монетки. Ваше состояние, господин Никеш, присвоено незаконно. Всплыви эти документы – и вы лишились бы всего. И честного слова друга вам было мало.
Никеш прошипел что-то невнятное, но определенно нецензурное. Вдова закрыла лицо ладонями и молчала. Шани, который за время, проведенное на чердаке, успел полностью изучить завещание Никеша-старшего, продолжал:
– И тогда вы решили завести близкое знакомство с его женой. Молодая привлекательная женщина, которой постепенно стал надоедать супруг в возрасте. Вы наверняка спели ей целую оперу о своей любви и новом счастье, а потом убедили ее пропитать страницы книги ядом, чтобы избавиться от помехи в виде мужа. Хостка умер, а вы перевернули вверх дном содержимое его стола и шкафов, но пакета не нашли. Кстати, что вы обещали госпоже Хетти? Жениться на ней?
Хетти всхлипнула. Шани взял лампу, стоявшую на столе, и поднял ее выше, словно хотел получше разглядеть Никеша и вдову. Никеш молчал. На его переносице залегла глубокая мрачная складка. Есть чему удивляться, когда твои планы раскрыл какой-то сопляк, с удовольствием подумал Шани, причем совершенно случайно раскрыл. Не встреть я Милицу, не расскажи она мне о призраке на чердаке – никто бы ни о чем не догадался.
– И поэтому вы купили дом, чтобы потом без проблем обыскать его сверху донизу и найти завещание. Я прав? – Никеш не ответил, и Шани закончил: – Господа, поскольку зеленый змееполох, который вы использовали для отравления Бериля Хостки, относится к порчевым растениям, то я обвиняю вас в преднамеренном убийстве с использованием колдовства.
С лестницы донесся тяжелый топот – это шел охранный отряд, которому Шани подал сигнал лампой в окно.
Потом, когда Никеша и Хетти увезли в допросную, а капитан охранцев успел по какому-то поводу сцепиться с Михелем, куратором практикантов, прибывшим на место происшествия, Шани вышел из дома и сел на ступенях, ведущих в подъезд. Милица, свесившись из своего окна, лузгала зерна поднебесника и с любопытством следила за происходящим на улице. Уже сегодня она будет рассказывать соседям, как охранный отряд сидел у нее в комнате и ждал сигнала, чтобы броситься и арестовать негодяев. Наверняка рассказ будет приукрашен уймой несуществующих подробностей.
Михель, пожелав уезжающему капитану подавиться брюквой, съесть сто колючек и всю жизнь пить только парное молоко, сел рядом с Шани и довольно произнес:
– Молодец. Честно говоря, я не ожидал.
Шани пожал плечами: дескать, ну что вы, невелико дело.
– Практика тебе, естественно, зачтена, – сказал Михель. – Оформишь документы и уже можешь приступать к работе. Думаю, ты недолго задержишься в чине младшего инквизитора, – он помолчал и добавил: – У тебя впереди очень интересная жизнь. Очень интересная.
Шани подумал, что она и сейчас интересная. Куда уж больше.

Часть вторая

Глава 4
Аметистовый перстень

Аальхарн, 1235 год от прихода Заступника 

– Ну, сын мой, достиг ты таких высот, что выше некуда, – сказал отец Гнасий, разливая по бокалам вино из монастырских подвалов. Благородный напиток имел насыщенный рубиновый цвет и фруктовый аромат с едва заметной ноткой горечи, свойственной всем южным винам. – Выпьем!
Шани послушно осушил бокал. Вино, пусть даже и такое хорошее, он не любил и сомневался, что когда-нибудь полюбит. Отец Гнасий налил еще и взглянул на своего духовного сына с лукавой искоркой в глазах. До него давно уже долетали радовавшие его новости о том, что Шани Торн, скромный послушник северного монастыря Шаавхази, делает головокружительную карьеру в столице, известен по всему Заполью благочестием, смирением и искренней верой и пользуется репутацией чуть ли не святого. Впрочем, того, что его духовный сын распоряжением патриарха Кашинца будет назначен деканом инквизиции – высокий, очень высокий чин в иерархии псов Заступниковых, – отец Гнасий все-таки не ожидал. Слишком много куда более достойного народа ждало своей очереди, подыскивая высоких покровителей и попутно так и норовя перегрызть друг другу глотки.
– Рассказывай, птица Заступникова, каким образом так взлетел.
Шани замялся и смущенно опустил глаза. Говорить о себе он не любил, тем более что молва людская справлялась с этим гораздо лучше него. А людские языки в Аальхарне были длинными: разговоры о том, чем занимаются ближние, составляли основную часть досуга всех слоев общества от мала до велика.
– Да ничего особенного, отче, – ответил Шани. – Как вы и учили, делал свое дело со смирением и любовью к Заступнику и людям.
Отец Гнасий довольно улыбнулся, затем протянул руку и, взяв кочергу, поворошил ею дрова в камине. В зале сразу же стало теплее и уютнее. Отблески огня побежали по стенам, озаряя гобелены с вышитой историей Страстей Заступниковых, и старинные иконы, играя золотыми искрами на корешках множества фолиантов в книжном шкафу и рассыпаясь брызгами по витражу в окне. Шани вдруг подумал, что запомнит этот вечер навсегда.
– Хвалю, – произнес отец Гнасий, и в его голосе уже не было прежней доброжелательной мягкости. Когда требовалось, добрый настоятель Шаавхази становился и суровым, и жестким. – Но ты должен накрепко запомнить одну вещь, Шани. Пост декана инквизиции – это не только великая честь, но и огромная ответственность. Я понимаю, почему ты не рассказываешь мне подробностей о своей столичной жизни. Правильно делаешь. Я и сам могу рассказать о тебе не хуже.
Шани опустил голову так низко, что уткнулся подбородком в грудь. Эта привычка водилась за ним с детства – когда парнишка не мог пробиться сквозь дремучие дебри богословских трактатов, то также опускал голову, смиренно готовясь принять щелчок в наказание. Отец Гнасий усмехнулся и погладил его по взлохмаченным светлым волосам.
– Ты органически не способен на подлость. Но при этом умудрился пройти такую шкуродерню по пути к аметисту,  что даже и вымолвить страшно. Я прекрасно понимаю, что на такие посты назначают не за праведность и добродетель. Отнюдь. И это только начало, сын мой. Дальше тебя ждет горечь предательств и обид, переменчивое настроение властей предержащих, у тебя на пути встанут десятки тех, кто будет следить за каждым твоим шагом и подстерегать удачный момент для толчка в спину. Готов ли ты к этому?
– Да, готов, – быстро ответил Шани – быстрее, чем ожидал отец Гнасий.
Настоятель в очередной раз подумал, что вырастил этого мальчика, но так и не познал его души: она навсегда осталась для него глубочайшей, непроницаемой тайной. Возможно, Заступник хранил от ее постижения – некоторые секреты способны убивать.
– Хорошо, – кивнул отец Гнасий. – Отдохни и поду май еще, я тебя не тороплю.
Шани кивнул и откинулся на спинку кресла. Ему и в самом деле надо было отдохнуть: он домчался сюда из столицы за двое суток, загоняя лошадей и не тратя времени на сон и отдых. Отец Гнасий тоже устроился поудобнее и взял в руку свой бокал.
– А что бы вы мне предложили? – поинтересовался Шани.
Отец Гнасий ответил быстро: ответ на этот вопрос у него был готов очень давно.
– Вернуться в монастырь. Здесь есть множество занятий, в которых ты преуспеешь. Впрочем, я прекрасно понимаю, что венец святого подвижника и книжного мудреца тебя не прельщает, и твой путь лежит совсем в другой стороне.
Шани ничего не ответил, глядя, как в бокале вина проплывают алые блестки.
– Отче, расскажите лучше, как вы меня нашли, – попросил Шани.
Отец Гнасий улыбнулся: эта история с давних времен служила для Шани чем-то вроде любимой сказки на ночь.
– Я помню этот день так, словно он был вчера, – сказал отец Гнасий: он тоже любил этот рассказ. – Да и погода была такая же, как вчера: осень и дождь, слякоть, листья под ногами… Я возвращался из поселка – ходил читать отходные молитвы по умирающему. Был уже поздний вечер, кругом сгустилась тьма, и я шел к монастырю осторожно и медленно, чтобы не сбиться во мраке с дороги. Но внезапно по небу разлился сиреневый огонь, и стало светло, как в самый ясный полдень, однако это был ледяной, беспощадный свет. В нем не было ничего, присущего нашему грешному миру, – это был свет горний, известный нам из молитв и откровений святых подвижников. Я упал на колени и стал молиться Заступнику, прося пощадить мою душу, если это все-таки соблазн Змеедушца. Но небесное знамение прекратилось так же внезапно, как и началось. Снова стало темно, снова пошел дождь, а я выпрямился и увидел на дороге тебя. Минуту назад на том месте никого не было. Ты сидел в грязи и смотрел по сторонам, словно не мог понять, как попал сюда. Я подошел ближе, теряясь в догадках: кто же ты такой, и откуда взялся?
– А потом вы увидели цвет моих глаз, – едва слышно произнес Шани.
Отец Гнасий кивнул и посмотрел на духовного сына: его глаза были насыщенно сиреневыми. С годами их буйный оттенок несколько поблек, но аметистовый взгляд по-прежнему производил значительное впечатление, особенно на тех, кто встречался с Шани впервые.
– Да, – сказал отец Гнасий. – И я внезапно понял, что мне нечего бояться, – словно Заступник шепнул мне на ухо, что ты никому не причинишь вреда. Я спросил у тебя, кто ты и как тебя зовут, и ты заговорил на странном отрывистом наречии, похожем на говор варваров с Дальнего Востока, а потом заплакал.
– И вы взяли меня за руку и отвели в монастырь, – задумчиво проговорил Шани, словно пребывая умом и сердцем в событиях пятнадцатилетней давности. Он будто снова брел под дождем за отцом Гнасием по раскисшей осенней дороге к резной громадине монастыря и пытался о чем-то рассказать ему на незнакомом языке. А у ворот их ждала перепуганная братия, которая на все лады обсуждала небесное знамение: чтобы понять, о чем они говорят, не требовалось знать язык.
– Ты был ужасно голодный, – улыбнулся отец Гнасий. – Я подумал, что если у всех посланников Заступника такой славный аппетит, то монастырских запасов нам точно не хватит. Потом ты заболел и несколько дней пролежал в горячке. А я написал письмо в столицу, рассказал о сиреневом зареве и о тебе. Заступник ведь явил чудо, и я не смел его сокрыть. Это хуже, чем ересь.
Вспомнив о полученном письме с добрым десятком печатей, отец Гнасий и Шани одновременно усмехнулись. Ответ из инквизиционного трибунала и патриаршей канцелярии был, строго говоря, вполне предсказуем. Столичные власти сочли, что монахи на своих северах допились до зеленых кизляков,  а если настоятель Шаавхази еще раз решит выдавать своих незаконнорожденных детей за Заступниковых посланников, то будет отлучен от сана и отведает крепких плетей, которые научат его уму-разуму.
– А потом я научился говорить, но все равно не смог рассказать ничего толкового, – с грустью произнес Шани.
Отец Гнасий ободряюще похлопал его по руке.
– Заступник милостив. Однажды ты вспомнишь, кто ты и где твой настоящий дом.
Сиреневые глаза словно заволокло легкой дымкой. Отец Гнасий подумал, что Шани на самом деле прекрасно все помнит и знает – только предпочитает хранить молчание.
Что, если все эти годы он принимал порождение Змеедушца за дитя Заступника? От этой неожиданной мысли отец Гнасий вдруг ощутил мгновенный холод, охвативший его тело.
– Сейчас мой дом здесь, – промолвил Шани с глубокой искренностью, и эта сердечность словно обогрела настоятеля. – Но душа и долг зовут меня дальше. Отец Гнасий, вы дадите мне благословение на должность декана?
– Дам, – кивнул настоятель. – Ты привез то, что нужно?
Шани утвердительно качнул головой и извлек из внутреннего кармана видавшего виды камзола небольшую деревянную шкатулку. Открыв ее, отец Гнасий увидел изящный серебряный перстень с аметистом и письмо на свое имя. Взломав печати, он прочел, что патриарх всеаальхарнский Кашинец запрашивает его благословения как воспитателя и наставника претендента на то, чтобы Шани Торн, брант-инквизитор и послушник монастыря Шаавхази, занял почетную и многотрудную должность декана инквизиции. Отложив письмо, отец Гнасий взвесил перстень на ладони и сказал:
– Эта вещь, сын мой, есть знак твоего вечного и добровольно изъявленного обручения с истинной верой. Готов ли ты служить Заступнику, карать его врагов и нести невеждам свет его знания? Трижды и три раза спрашиваю: готов ли?
– Трижды и три раза отвечаю: готов, – глухо откликнулся Шани.
– Готов ли ты терпеть нужду, болезни и горечь ради вечного торжества его Истины и Славы?
– Готов.
Отец Гнасий взял Шани за правую руку и надел перстень на безымянный палец. Обряд завершился, и несколько томительно долгих минут они молчали; затем настоятель обвел Шани кругом Заступника и сказал:
– Вот и все, ваша неусыпность. Поздравляю с вступлением в должность, примите мое последнее благословение. Теперь по сметам о рангах в духовной иерархии вы стоите выше меня.
– Мы служим одному господину, отче, – произнес Шани и благодарно сжал его руку. – Спасибо вам.

* * *

Теперь можно было не торопиться, рискуя на полном ходу сверзиться с лошади и сломать шею, свалившись в канаву. После дня пути под дождем Шани устроился на ночлег в одну из десятков мелких таверен, рассыпанных вдоль Пичуева тракта, и посвятил вечер отдыху возле камина, воспоминаниям и размышлениям.
Отец Гнасий был прав. Шани все помнил. Он вообще редко что-либо забывал: вот и теперь давний весенний день, в который он совершил убийство, снова всплыл в его памяти во всех красках, звуках и ощущениях. Вот только кому от этого легче, хмуро подумал Шани и принялся рассматривать сиреневую глубину в аметисте своего перстня. Извивы серебра в точности повторяли мотивы аальхарнских обручальных колец; впрочем, вступать в фактический брак Шани уже не придется.
– Ну и хорошо, – сказал он вслух. – Максим Торнвальд в свое время женился, и к чему это привело?
Аметист едва заметно потемнел, словно нахмурился, не понимая, что происходит и на каком языке говорит его новый хозяин. Не объяснять же ему, что где-то далеко-далеко есть планета Земля, и на одной шестой части тамошней суши в ходу как раз тот самый русский язык, который отец Гнасий столь небрежно сравнил с речью дальневосточных варваров.
– Ничего общего, кстати говоря, – Шани поправил перстень и смахнул с камня едва заметную пылинку. Зачем задумываться о прошлом, когда и в настоящем у его неусыпности декана всеаальхарнского хватает хлопот и забот? Шани поудобнее устроился в кресле и стал прикидывать дела на ближайшее время. К привычной работе в инквизиции и академиуме добавятся гражданская цензура и забота о духовном воспитании принца и принцессы. Придется не только выявлять и истреблять еретиков и колдунов, но и ходить в театры и вычеркивать из пьес намеки на ересь и вольнодумство, – а актеры и режиссер будут смотреть на него с почтительным страхом и мысленно посылать самые невероятные по изобретательности проклятия. Помимо разбора богословских споров, где подвижничество и разум соседствуют с ересью, придется наставлять наследную чету на путь добродетели. Луш, засидевшийся в принцах и уставший ждать корону, примется по-простому предлагать выпить, как предлагал уже не раз и не два, а принцесса Гвель, не приученная дворцовым воспитанием говорить без спроса и позволения, просто станет смотреть на него огромными голубыми глазами.
– Мило, – сказал Шани. – Очень мило.
Отец Гнасий был прав, не догадываясь о своей правоте. Шани прекрасно все помнил. Сейчас, сидя в кресле возле камина, он впервые в жизни захотел напиться так, чтобы забыть минувшее навсегда, вычеркнуть из памяти и никогда не вспоминать ни лютого взгляда отца в зале суда, ни вынесенного приговора, ни ссылки сюда – на самую окраину Вселенной. За окнами шел дождь, и мутные желтые глаза двух фонарей возле входа в трактир напрасно таращились сквозь водяную сеть, силясь разглядеть хоть что-то.
И чем еще заниматься в такую погоду, кроме выпивки и воспоминаний?
Шани поднялся с кресла и энергично повел плечами. Трактирщик внизу наверняка еще не спит, и у него найдется пара бутылей крепкого. Чтобы хотя бы на время скрасить неприглядное положение вещей, этого хватит с лихвой.

* * *

Выпускной курс академиума инквизиции в составе шестерых бойких, энергичных и самоуверенных молодых людей с увлеченностью и искренним пылом допрашивал ведьму. Судя по звукам, доносившимся из допросной, к дыбе прибегать не пришлось: ведьма предпочла развязать язык сразу же, при первом взгляде на пыточные инструменты. Шани присел на табурет в предбаннике и, оставшись незамеченным, стал слушать. Речь шла об оргиях на шабаше, и Шани невольно пожалел своих целомудренных воспитанников, которым приходилось внимать речам, уместным разве что в борделе.
Впрочем, молодые люди не жаловались, а с интересом ловили каждое слово.
– И тогда демон разложил меня на навозной куче, – повествовала ведьма с интонациями, что сделали бы честь ведущей театральной актрисе, – и отъестествовал самым жестоким образом. Дважды. А срамной орган у него был в четыре локтя длиной!
Юные инквизиторы дружно присвистнули и удивленно зашептались. Шани прикинул: такой орган доставал бы ему до щиколотки. Смешно. Он поднялся с табурета и прошел в допросный зал. Дыба действительно не использовалась: ведьма упоенно рассказывала о своих приключениях будучи просто прикованной к стене – обычная поблажка для тех, кто желал чистосердечно и искренне сознаться в грехах.
За всю практику Шани таких находилось очень и очень немного. А практика за десять лет работы в инквизиции у него была весьма обширная: он успел пообщаться и с еретиками, которые слишком вольно толковали Святое Писание, и с колдунами, подписавшими договор с нечистой силой, и с деревенскими ведьмами, которые наводили порчу на соседей.
– Ответь, женщина, – сурово произнес Шани, – было это с тобой как во сне или как наяву?
Академиты обернулись на голос и радостно заулыбались: они искренне любили своего наставника за ум, доброту, широкие познания и некоторую снисходительность к обычным проделкам юности. Ведьма выпучила глаза и замогильным шепотом произнесла:
– Истинно как наяву, ваша милость! Истинно!
Шани усмехнулся и выразительно произнес:
– По Допросному кодексу инквизиции, в случаях сношений с демонами первым делом следует проверить ведьму на предмет виргинального состояния. Проверяли?
Академиты смущенно пожали плечами. Староста курса Ванош принялся шуршать листками приписных свидетельств, и вдруг на его щеках вспыхнул стыдливый румянец.
– Невинна, – произнес он и едва не выронил листки. Только что шептавшиеся академиты умолкли и стыдливо опустили головы: надо же, проворонили такую важную вещь… Шани обвел их взглядом и сказал:
– Дети мои, ну сами-то подумайте. Разрывов внутренних органов нет. Старая дева. Фантазии взыграли не на шутку, только и всего. И средство от них одно – срочно замуж. Всю одержимость как рукой снимет.
На растерянных и несчастных академитов было жалко смотреть. Михась, который пришел пешком на обучение из загорского захолустья, здоровущий и лобастый упрямец, похожий на бычка, не пожелал сдаваться и произнес:
– А в посланиях Филикта сказано, что одержимость уже есть ересь, ибо Заступник не отдаст истинно верующего на откуп злу. Тут богохульством пахнет.
– Тут пахнет тем, что кое-кто в бане две седмицы не был, – парировал Шани: Михась действительно не слишком любил водные процедуры и сразу же надулся, став еще больше похожим на крупнолобого упрямого теленка. – Ваша задача – искренне служить Заступнику и выявлять ересь и богохульство. Но ваше рвение не должно застить вам глаза и превращать в слепцов, которые не видят, что идут в яму. И так уже разговорчики разные ходят…
– А мы этим разговорщикам язычки-то поотрезаем! – звонко воскликнул Хельгин и радостно улыбнулся. Шани улыбнулся в ответ и дружеским жестом приобнял его за плечи.
– Ты на ком жениться-то будешь, если всем языки поотрезаешь? – спросил он. Академиты дружно расхохотались, а Хельгин подарил Шани сердитый зеленый взгляд из-под пушистых темных ресниц. – Ладно я, уже погиб для семейной жизни, ну а вы-то…
Академиты некоторое время с восторгом рассматривали аметистовый перстень на правой руке наставника, а затем Михась радостно воскликнул:
– Ура! Декану Торну тройное ура! – И допросная потонула в радостных возгласах.
Даже ведьма заулыбалась, поняв, что ничего дурного с нею не сделают. Шани смущенно кивнул своим мыслям и велел академитам отправляться в аудиторию на лекцию, – а перед этим поблагодарить многоуважаемую девицу Керр, добровольную помощницу сыскного отдела, которая столь талантливо изображала одержимую. Академиты разочарованно вздохнули – опять тренировка, опять ненастоящая еретичка – и подались из допросного зала. Хельгин задержался, помогая Шани освобождать мнимую ведьму от оков, а потом, когда девица Керр поклонилась и убежала приводить себя в порядок, негромко промолвил:
– Наставник, я так рада, что вы вернулись.
– Рад, – поправил Шани. – Ты рад.
Хельгин – точнее сказать, Хельга – кивнул. О том, что стройный темноволосый паренек на самом деле – очень миловидная девушка, Шани догадался сразу же, увидев новый инквизиционный набор. То, что обманщицу до сих пор не разоблачили, было для него загадкой, достойной всяческого удивления. А тогда, три года назад, он оставил ложного сына запольского купца после занятий и в самых просторечных выражениях приказал снимать штаны, укладываться на лавку и принимать порку за нечаянно надорванную страницу учебника. Хельгин разрыдался и пал в ноги, обещая сделать все что угодно, когда угодно и каким угодно образом, лишь бы его тайна не была открыта. Шани подумал, прикинул возможные последствия лично для себя и согласился.
– А вы нас не бросите? – спросила Хельга, выходя следом за Шани из допросной и направляясь к лестнице, ведущей к лекционным залам. – Теперь же вы декан, и все такое…
– Не брошу, – заверил ее Шани. – Ваш курс доведу до выпуска, а там видно будет. А у тебя все те же планы?
Хельга пришла в инквизицию по одной-единственной причине: желая отомстить владетельному сеньору родного поселка, который лишил ее матери – несчастная женщина повесилась, не вынеся постоянных домогательств сластолюбца. Обвинение в ереси было для Хельги единственным способом расквитаться. Когда она рассказала об этом Шани, то он решил, что здесь есть определенный смысл. Права дворянства в Аальхарне доходили до немыслимых пределов, и, по большому счету, золотое сословие считалось только с государем и инквизиционным трибуналом – все прочие для благородных господ значили много меньше плевка в дорожной пыли.
Хельга мечтала о том, как закончит курс, получит документы, подтверждающие ее полномочия, и отправится в родной поселок, где первым же делом устроит сеньору свидание с дыбой. Понятия презумпции невиновности уголовное право Аальхарна не ведало. На занятиях по мастерству убеждения – проще говоря, по способам пыток – Хельга была одной из лучших учениц. Зная историю девушки, Шани понимал, что на ее месте поступал бы так же.
– Те же, – серьезно промолвила Хельга и посмотрела на Шани проникновенно и грустно. – Я от своего не отступлюсь, вы же знаете.
Возле аудитории Шани терпеливо поджидал гонец с письмом от государевой фамилии на имя новоиспеченного декана. Шани взломал печати и прочел, что принц Луш будет счастлив видеть его нынче вечером на семейном рауте: двадцать два человека, самый близкий круг. Видимо, выражение его лица изменилось, потому что Хельга встревоженно спросила:
– Дурные новости?
– Нет, – усмехнулся Шани и подтолкнул ее к лекторию. – Просто новые обязанности.

* * *

– А где вы родились, ваша неусыпность?
Вечерний светский раут у принца напоминал собрание старых приятелей-выпивох, которые никогда не упустят случая пропустить стаканчик-другой. Луш в компании министра обороны и двух генералов со вкусом и почтением отдавал должное вину из отцовских погребов, группа молодых фаворитов из ближнего круга бурно и со знанием предмета обсуждала смуглые ляжки некоей Мардины, в углу дремала сводня Яравна, периодически бросая на фаворитов острый взгляд из-под густо накрашенных ресниц, а принцесса Гвель занималась тем, что вышивала цветок, не глядя на пяльцы. Цветок получался похожим на паука – Шани задумчиво наматывал на палец алую нитку и думал о том, что принцессе, наверно, не очень-то сладко живется в браке.
– На севере, ваше высочество, – произнес он. – Я рано потерял родителей и воспитывался в монастыре.
Гвель посмотрела в сторону супруга, который слушал очередную военную байку чуть ли не с раскрытым от удивления ртом, и сказала:
– У вас интересный выговор, – игла в очередной раз вонзилась в одно и то же место вышивки, и принцесса смущенно произнесла: – Это ничего, что я так по-простому с вами говорю?
– Говорите так, как вам нравится, – постарался Шани приободрить ее. – Я ценю искренность, а не куртуазность.
Гвель вздохнула и убрала вышивку в сумочку для рукоделия. Нитка в пальцах Шани разорвалась окончательно.
– Наверно, из меня получится плохая государыня, – негромко промолвила Гвель, словно говорила сама с собой. Внешне она была совершенно спокойна, как обычно, но длинные пальцы, сплетенные в замок, побелели от напряжения. – Жене ведь положено слушаться мужа, ценить его и уважать…
Шани снова взглянул в сторону принца. Тот увлеченно опустошал уже седьмую кружку пенного южного вина. Да, пожалуй, принцессу в чем-то можно и понять: трудно ценить и уважать такого мужа, который напивается до зеленых кизляков и, по устойчивым слухам, недурно проводит время в компании фрейлин собственной супруги. Хотя в последнем аспекте Шани крепко сомневался – Луш явно предпочитал выпивку женскому полу.
– Я вижу, что вам очень одиноко, – сказал Шани. – У вас нет здесь близких людей, а занятия, положенные принцессам по статусу, наводят на вас страшную скуку. Вышивка вас не интересует, а книги из библиотеки, предназначенные для просвещения благородных девиц, нагоняют на вас нешуточную зевоту.
Гвель посмотрела на него так, словно увидела впервые. Шани заметил, что в ее бледном кукольном личике появился живой интерес, а во взгляде – осмысленность.
– О вас говорят, что вы читаете в душах, – проронила принцесса. – Это правда. Мне в самом деле скучно и одиноко. Скажите, вы действительно святой?
Шани смущенно отвел взгляд. О его праведной жизни в столице ходили совершенно неправдоподобные слухи. Рассказывали, например, о положенной для людей его статуса практике самобичевания ради смирения: соседи с испуганным восторгом говорили, что Шани хлещет себя плеткой каждый божий день. О том, что он с упоением лупцует плеткой собственный диван, никто, разумеется, не знал. И честь соблюдена, и шкура не страдает.
О принцессе, впрочем, тоже болтали разное: поговаривали даже, что она слабоумная. Впрочем, это было неправдой. Некрасивая девушка, воспитанием и образованием которой никто сроду не занимался, невольно выделялась простодушием и наивностью на фоне остальных обитателей дворца. Впрочем, Шани несколько раз замечал в глазах принцессы необычный хитрый блеск, словно эта молодая женщина была совсем не той глупышкой, за которую ее принимали. Под маской дурочки будто скрывалось другое существо: алчное, взбалмошное и непредсказуемое. Шани подумал, что, попади Гвель в умелые руки – и Лушу останется только рога полировать. Впрочем, таких рук при дворце пока не находилось.
– Я не святой, ваше высочество, – сказал Шани. – Если Заступник в своей великой милости простит хотя бы часть моих грехов, то я стану вечно благодарить его за это.
Принцесса кивнула, словно его слова только подтвердили то, о чем она догадывалась.
– Вы ведь поможете мне? – спросила она. – Мне больше не с кем поговорить…
– Знаете что? – сказал Шани. – Приходите в мою библиотеку при инквизиции. Я подготовлю для вас интересные книги. Сами убедитесь, что чтение – очень занимательное дело.
Гвель опустила голову.
– Я не слишком хорошо читаю, – смущенно призналась она.
Шани не удивился: среди аальхарнской знати вообще было немного грамотных, а уж о том, чтобы обучать грамоте женщин, мало кто помышлял. Для девушки из порядочной семьи было важнее выйти замуж, чем прочесть книгу. Да и кому вообще нужна ученая жена умнее мужа? – Вы меня научите?
Шани собрался было утвердительно кивнуть, но в это время двери распахнулись, и в зал вошел государь Миклуш собственной персоной – высокий крепкий старик в белом камзоле, с тяжелой тростью в руке. Собравшиеся дружно встали и почтительно склонили головы. Шани поймал взгляд, каким принц посмотрел на трость, и подумал, что сей предмет не раз и не два гулял по спине наследника аальхарнского престола.
– Весело тут у вас, – сказал государь с явным неудовольствием, взглянув на батарею пустых бутылей. – Все развлекаетесь, нет бы делом заняться. Гвель, голубушка, государыня говорила, что хочет с тобой посекретничать.
Принцесса низко поклонилась и, подхватив бисерный мешочек со своим рукоделием, выпорхнула из зала. Шани подумал, что государь очень вовремя пришел на выручку невестке, и тут строгий взгляд серых глаз остановился на нем самом.
– Я по вашу душу, декан, – негромко, но весомо произнес Миклуш. – У меня есть к вам небольшой, однако довольно серьезный разговор.
Шани с достоинством поклонился и приблизился к государю. Фавориты принца смерили декана любопытствующими взглядами, в которых практически не было хмеля. Вот тебе и выпивохи, подумал Шани и сказал:
– К вашим услугам, сир.
– Идемте, – проронил Миклуш.
Вдвоем они покинули зал, и, когда закрылась дверь, Шани услышал за нею нахлынувшую волну голосов: видимо, гостям принца стало очень интересно, что понадобилось старику от новоиспеченного декана. По пути Миклуш молчал, а Шани не подавал голоса: дворцовый этикет был по этому поводу очень строг, да ему и нечего было сказать. Они миновали несколько выстуженных, нетопленых залов и переходов, в которых не было никого, кроме неподвижных охранцев да гулявшего вдоль стен звонкого эха, и, в конце концов, оказались в дальней части дворца, в которой Шани никогда не бывал и сейчас сомневался в том, что сумеет найти дорогу обратно. По всей видимости, это крыло здания было необитаемым: пол здесь давно не мели, старые дырявые гобелены, на которых вряд ли можно было что-то разглядеть, сиротливо болтались на стенах, и ветер вольно гулял по коридорам, насвистывая смутно знакомую мелодию. Миклуш толкнул одну дверь, затем другую, и Шани вошел за ним в уютный, жарко натопленный кабинет.
– Личные покои моего батюшки, – пояснил Миклуш, опускаясь в огромное кресло старинной работы. Палка встала рядом, словно верный часовой. – Сюда никто не забирается – привидений боятся, что ли, а я прихожу, чтобы отдохнуть и поразмыслить. Садись. Ничего, что я сразу на «ты»?
– Кому как не вам так говорить, государь, – скромно ответил Шани и сел на диван напротив. Некоторое время они рассматривали друг друга, затем Миклуш шумно вздохнул и сказал:
– Интересные у тебя глаза. Бабам погибель.
Шани пожал плечами:
– Таким уродился. Ничего не поделаешь.
– Известное дело, – государь протянул руку и взял со стола тощую папку с бумагами. – Я читал письмо о Сиреневом знамении, любопытно это все. Монахи болтают, будто бы ты дух небесный, посланник Заступника?
– Многое говорят, но не все из этого правда, – усмехнулся Шани. – Я посланник Заступника, я святой, я байстрюк настоятеля Шаавхази. Вам решать, кем я буду для вас.
Миклуш довольно ухмыльнулся в усы. Было ясно, что ответ превзошел все его ожидания.
– Молодец. Не ломаешься, не кокетничаешь и не стесняешься неприятной правды, – похвалил он. – Я давно за тобой наблюдаю. Да ты и сам это понимаешь.
Иначе с чего бы тебе вдруг деканом стать? Брант-инквизиторов в столице довольно, есть из кого выбрать.
Шани кивнул. Он подозревал, что за его назначением стоит крупная персона, но не думал, что он оказался в фаворе у самого государя.
– Благодарю вас, сир, – с искренним теплом произнес Шани. – Я рад, что не остаюсь более в неведении относительно того, кто принял столь значительное участие в моей судьбе.
– Не благодари, – вздохнул Миклуш. – Мне это ничего не стоило, кроме утоления корысти.
Так. Это уже становилось интересным.
– В чем же корысть? – спросил Шани как можно более невозмутимо. Миклуш вздохнул, провел ладонью по усам и промолвил нерешительно, словно стеснялся своих слов или боялся, что его неправильно поймут:
– Меня хотят убить.

Глава 5
Девушка с татуировкой

Шани проснулся от того, что в дверь его съемной квартиры нетерпеливо и громко застучали. Открыв глаза, он сел в постели и некоторое время пытался понять, где находится и что происходит. Блаженная минута неведения после пробуждения быстро растаяла: он вспомнил вчерашний разговор с государем, и заботы вновь навалились на него всей своей тяжестью. За окном занималось хмурое утро поздней осени, сыпала мелкая снежная крупка вперемешку с дождем, и далеко в Бакалейной слободе дворники стучали железом о железо, поднимая благочестивых бакалейщиков на раннюю молитву святому Власу. А здесь, в самом сердце столицы, в фешенебельном доме на площади Цветов было тихо, и никто даже не собирался просыпаться. День Заступникова воскресения, торопиться некуда, тем паче что последний сосед угомонился только час назад – в доме любили отмечать престольные и простые праздники и гулеванили почти каждый божий день.
Стук повторился. Шани поднялся с кровати и подошел к двери.
– Кто там?
Снаружи послышался долгий всхлип и жалобный вздох.
– Это я, Хельгин.
Шани открыл дверь, и Хельга тотчас же рухнула ему на грудь и разрыдалась. Высунувшись наружу, Шани убедился, что утренний визит не привлек внимания посторонних, – при всей разгульности собственных нравов его соседи отличались невероятной и неуместной бдительностью по отношению к новоиспеченному декану в любое время дня и ночи, а затем задвинул засов и провел Хельгу в комнату. Та, судя по всему, пребывала в глубокой истерике – девушку трясло, она заливалась слезами и вряд ли понимала до конца, где находится. По подбородку стекала тонкая струйка крови из безжалостно искусанной нижней губы. Усадив Хельгу в кресло, Шани быстро накинул халат, чтобы не смущать исподним свою неожиданную гостью, а потом подумал и закатил девушке пощечину, да такую, что эхо прокатилось по всей комнате. Голову Хельги мотнуло в сторону, и Шани ударил ее по другой щеке.
Мутный от слез взгляд Хельги прояснился, и девушка воскликнула:
– Вы!.. Да как вы!..
– Смею-смею, – заверил ее Шани, наливая в кружку ледяной воды из графина. Древнейшее средство прекращения истерик отлично действовало на всех планетах и безупречно сработало в очередной раз. – Это ведь помогло, правда?
Он протянул Хельге кружку, и девушка стала пить. Зубы звонко стучали о глиняный край. Шани присел на подлокотник кресла рядом с Хельгой и несколько раз погладил ее по голове и мелко дрожащим плечам, словно успокаивал ребенка или животное. Когда-то давным-давно, много световых лет и календарных дней назад, так его утешала мама.
– Ну будет, будет, – промолвил Шани.
Хельга всхлипнула в последний раз и уткнулась лбом в его правую руку.
– Он умер, – прошептала девушка. – Представляете, он умер. Все напрасно.
Шани хотел было спросить, кто умер, но потом догадался, что речь идет о владетельном сеньоре поселка Свистуны, из-за которого Хельга затеяла свою рискованную авантюру. Тогда у девушки действительно был весомый повод для истерики.
– Он сбежал туда, где я не достану, – продолжала она ровным тихим голосом, лишенным интонаций. – Мне больше незачем жить. Простите, что я… мне просто было не к кому пойти.
Шани вздохнул и, устроившись поудобнее, взял Хельгу за подбородок. Ну ведь никакого сходства с юношей – очень нежная и хорошенькая, несмотря на заплаканное распухшее лицо, девушка смотрела на него так, словно он один мог дать ответы на все ее заданные и не заданные вопросы. Огромные глаза с густыми пушистыми ресницами, аккуратный, чуть вздернутый носик, светлая кожа с россыпью веснушек на скулах – скоро Хельга вырастет из гадкого утенка и станет настоящей красавицей, кого тогда обманет мужской маскарад?
– Все кончено, – шевельнулись искусанные губы. – Это конец…
– Нет, – уверенно произнес Шани – так уверенно, как только мог. – Это только начало.
Через полчаса, когда Хельга окончательно успокоилась и привела себя в относительный порядок, они вышли из дома и быстрым шагом направились в сторону кабачка Грегора, который работал круглосуточно и не закрывался даже в самую отвратительную погоду, предлагая непритязательную пищу и, что немаловажно, гарантируя отсутствие посторонних ушей. Те, у кого была надобность обсудить информацию, не предназначенную для посторонних, устраивались в отдельных кабинетах таверны и, вполне возможно, решали судьбы страны и мира. Заходили сюда и контрабандисты, и благородные сеньоры, и прыткие господа из министерства финансов.
Хозяин, сидевший за стойкой, скользнул по вошедшим равнодушным взглядом, который, впрочем, несколько задержался на смазливом пареньке в академитском плаще. Опухшая физиономия юноши явно говорила о том, что тот всю ночь пропьянствовал где-то и сейчас очень даже не прочь продолжить кутеж. Брант-инквизитора Торна, который, судя по разговорам завсегдатаев, не так давно пошел на повышение, кабатчик знал и уважал настолько, что снизошел до поклона и вежливого:
– Доброе утро, мой господин. Говорят, вас можно поздравить?
Паренек одарил кабатчика хмурым взглядом, словно хотел сказать, что нечего тут всяким неумытым лезть со своими поздравлениями с утра пораньше, однако Торн ласково улыбнулся и ответил:
– Можно, Грегор. Благодарю вас.
– Приятно иметь дело с благородными людьми, – заметил кабатчик и, нырнув под стол, извлек пузатую бутыль восточного вина – действительно хороший напиток, а не то трижды и три раза разбавленное пойло, которое подавалось прочим посетителям заведения. – Что насчет завтрака?
– Разумеется, – кивнул Торн и потянул своего юного спутника за рукав.
Когда простой, но обильный завтрак был накрыт на стол, и кабатчик, раскланявшись еще раз, оставил ранних посетителей в одиночестве, Шани, поглядев, как Хельга ковыряет ложкой в овощной каше, заметил:
– И кушаешь ты как девушка. Парней в твоем возрасте от тарелки за уши не оттащишь.
Хельга вздохнула:
– Ну что же делать. Теперь это уже не имеет значения.
– Доучиваться не собираешься? – осведомился Шани, придвигая к себе блюдо с куриными колбасками. Уж он-то на отсутствие аппетита никогда не жаловался, тем более что очередной из многочисленных аальхарнских постов прошел седмицу назад, и нет никакой надобности истязать себя кашей и репой. Хельга кивнула.
– Не вижу смысла.
Шани усмехнулся.
– Проблема в том, что тогда у тебя заберут приписной лист академиума и выселят из комнаты. Да лично я и заберу – как куратор вашей группы. А дома у тебя больше нет. Я еще два года назад навел справки: Хельга Равушка числится среди мертвых. Хельгин Равиш, купеческий сын, может, конечно, попытаться начать какую-то карьеру в столице, но его разоблачение – дело времени, и не столь долгого. Единственное место, где у тебя не потребуют бумаг о рождении и приписного листа, – угол улицы Бакалейщиков.
Хельга содрогнулась и опустила голову. Участь дешевой городской проститутки – именно на это и намекнул Шани – испугала ее сильнее, чем он мог предположить.
В овощную кашу упала слезинка. Потом еще одна.
– Что же делать? – спросила Хельга и умоляюще посмотрела на Шани.
Он в очередной раз подумал: ну как же в ней видят парня? Очаровательная девушка, по всем статьям. Одни зеленые глаза чего стоят.
Хорошо, что она не рыжая. Давно бы на костре оказалась, с такими-то глазищами.
– Я помогу тебе, – сказал Шани, – но ты должна поклясться спасением бедной души твоей матери, что все сказанное здесь останется только между нами.
– Клянусь! – выпалила Хельга и схватила его за руку. – Я и своей душой поклянусь, что никому и ничего не открою.
Шани улыбнулся и ободряюще похлопал ее по запястью.
– Я тоже клянусь спасением своей души, что с тобой не произойдет ничего дурного, – он нисколько не верил ни в душу, ни в ее спасение, но меньше всего хотел, чтобы с Хельгой случилось что-то плохое. Отважная девушка ему искренне нравилась. – Итак. Сейчас мы потолкуем, позавтракаем, и ты отправишься на улицу Бакалейщиков…
– Нет! – в ужасе воскликнула Хельга и откинулась назад так резко, что чуть не свалилась со стула: – Ради Заступника, только не это!
Шани поморщился.
– На улицу Бакалейщиков, в магазинчик Младшего Гиршема, – он вынул из кармана камзола сытно звякнувший кошелек и положил перед Хельгой. – Заведение у этого хитреца не из дешевых, но этого тебе хватит. Там ты купишь парик – светлые волосы, да попышнее, и платье. Полагаю, вкус у тебя есть, это должно быть что-то дорогое, но не вульгарное.
Хельга шмыгнула носом и взяла кошелек.
– Женское-то у тебя еще осталось?
– Да, – мрачно ответила Хельга. – Деревенское платье. В сундуке лежит, под замком.
– Вот и хорошо. Сделай вид, что ты простушка, у которой такие интересные новости, что тебе просто не терпится их кому-то рассказать. «Ой, дарахой Хиршем, вы совсем не представляете, куды я сёдня пойду», – сказал Шани с запольским деревенским выговором, Хельга не сдержалась и хихикнула. – А Гиршем невероятно любопытен, даже до того, что ему совершенно не нужно. В конце концов он тебя уломает поделиться секретом, и ты ему скажешь, что идешь на королевский бал. Сопровождаешь меня.
От изумления Хельга даже привстала на стуле.
– Королевский бал?! – воскликнула она. – Бал?!
Шани кивнул.
– А дальше ты расскажешь ему – разумеется, под еще большим секретом, – что на самом деле ты не просто деревенская дурочка, а выполняешь особо тайное задание по внедрению в ближний круг высокопоставленного еретика, которого надо вывести на чистую воду. Конечно, он будет спрашивать у тебя, что же это за еретик, и тогда ты, истребовав самую страшную клятву, какая только может быть на свете, назовешь имя…
– Какое? – прошептала Хельга, слушавшая Шани едва ли не с раскрытым ртом.
– Грег Симуш, заместитель министра охраны короны.
Хельга ахнула.
– Сам Симуш? Но он же… он же лучший друг его высочества! И у государя он в фаворе… Он и правда еретик?
– Первостатейный подлец, но ни в какой ереси пока не замечен, – сказал Шани. – Наша задача сейчас – взбаламутить ближний круг принца и вызвать в нем сильную тревогу, не основанную ни на каких конкретных фактах, – он помолчал и решил говорить начистоту. – Во дворце зреет заговор. Государя Миклуша хотят лишить трона в пользу его сына.
Хельга вскрикнула и зажала себе рот ладонями. В зеленых глазах плескался неприкрытый ужас.
– Быть не может… Откуда вы знаете?
– Государь сказал мне об этом. Не далее как вчера. В последнее время он не раз становился жертвой довольно неприятных несчастных случаев, которые лишь по милости Заступника не закончились траурной каретой. Охрана переведена в усиленный режим несения службы, однако государь имеет все основания ей не доверять и попросил меня, как человека, который не принимал участия во дворцовых интригах, обеспечить его безопасность. Я уже отправил во дворец группу инквизиционного корпуса, но это внешние и очень малые меры.
– Что же нам делать? – прошептала Хельга, и Шани отметил для себя это «нам».
– Тебе – идти в магазинчик Младшего Гиршема. Вечером мы отправляемся во дворец.
Под вечер, когда над столицей уже сгустились влажные сумерки, пропитанные светом множества фонарей, в дверь Шани постучали снова, но уже спокойно и уверенно, без истерик. Шани поправил массивную брошь, что закрепляла на груди тяжелые складки парадного плаща и при необходимости могла бы послужить в качестве маленького боевого кинжала, и пошел открывать. На пороге стояла кудрявая блондинка в пышном бальном платье с таким глубоким декольте, что при желании можно было разглядеть родинку возле пупка. Белое точеное плечо украшала изящная татуировка – черная роза обвивалась вокруг запечатанного свитка. Шани хотел было сказать, что доступных женщин обычно вызывают не сюда, а на третий этаж, но узнал в красавице Хельгу и вовремя осекся.
– Не знал, что у тебя есть татуировка, – сказал Шани, впуская Хельгу в комнату. – Как все прошло?
Девушка смущенно опустила глаза и поправила парик.
– Он пытался подсматривать за мной в примерочной и получил по роже, – хмуро сказала Хельга. – Все было как раз так, как вы и говорили. И он сказал, что если проболтается, то век его душе блуждать без покаяния.
Шани подумал, что такие клятвы хитрый купчина Гиршем может изрыгать с пулеметной скоростью и не придавать им абсолютно никакого значения. А разговоры о том, что инквизиция пытается окопаться во дворце, наверняка уже пошли… Сейчас надо было вызвать огонь на себя – больше ничего Шани пока не придумал. Он не был силен в дворцовых интригах и, если честно, не хотел получать такой навык.
– Так ему и надо, – заметил Шани, закрепляя на боковой перевязи боевую саблю, положенную ему теперь по рангу как символ беспощадной борьбы с ересью и с колдовством. В свое время он научился довольно неплохо фехтовать и искренне надеялся, что ему все же не придется применять свои умения на практике ни сегодня, ни когда бы то ни было. – Наверняка уже пошел чесать языком по всему городу. Итак, Хельга, мы отправляемся во дворец. Государь устраивает бал Встречи зимы, и я полагаю, что сегодня на него совершат еще одно покушение, замаскированное под несчастный случай. Твоя задача – под любым предлогом подобраться к Симушу и завести с ним самую непринужденную беседу. Кокетничай с ним напропалую, чем больше людей увидят вас вместе, тем лучше. Кстати, – Шани сделал выразительную паузу и осведомился: – Ты невинна?
Разгневанные зеленые глаза метнули яростную молнию, и Шани получил вполне заслуженную пощечину. Девичья рука оказалась неожиданно крепкой.
– Тогда не продолжаю, – сказал Шани и отдал девушке поклон. – Если что-то пойдет неправильно или ты заметишь нечто подозрительное – бегом ко мне. Со всех ног.
Хельга мрачно кивнула. Видимо, Шани задел ее больнее, чем ожидал. Он взял Хельгу за руку и куртуазно поцеловал прохладные дрожащие пальцы.
– Хельга, я никоим образом не сомневался в твоей добродетели и искренне ценю тебя и уважаю. Идем, нас ждут.
– Кстати, – сказала Хельга сурово, не глядя в сторону Шани. – У Гиршема я видела две большие коробки с разрыв-камнем. Интересно, зачем они ему?

* * *

Ежегодный бал Встречи зимы проводился в самых изысканных и богато обставленных покоях дворца и по общей стоимости обходился казне примерно в треть годового бюджета страны. Поднимаясь в толпе пышно разодетых гостей по парадной лестнице, Хельга с почти детским счастливым изумлением рассматривала мраморные статуи, позолоченные люстры в тысячи свечей, которые превращали хмурый предзимний вечер в летний полдень, охранцев в алых камзолах, стоявших на карауле, бриллианты в прическах и на шеях дам – и ничего не видела ясно, словно пелена восторженного испуга застила ей глаза. Еще вчера Хельга и мечтать не могла, что попадет на бал, – и вот сегодня, сейчас, прямо в эту минуту едва не падала от волнения, стараясь изо всех сил казаться максимально непринужденной среди всей этой сверкающей роскоши, музыки и света. В ушах шумела кровь; в одном из высоких зеркал, обрамленных золотыми цветами и крылатыми феями, мелькнуло отражение декана: гордый дворянин шел под руку с очаровательной девушкой, и Хельга не сразу поняла, что она и есть та самая девушка, укутанная в шелк и бархат, с тонкими нитями жемчуга в золотых волосах.
И Хельгу тоже разглядывали, не таясь: юная красавица, ни разу не бывшая в свете, не могла не привлечь внимания. Ее спутник также играл в этом немаловажную роль – декан инквизиции был очень значительной персоной. В щебете дам Хельга разобрала «…повезло так повезло, а ведь дурнушка, глянуть не на что» – и залилась горячим стыдливым румянцем. Да, она не первая красавица страны, но зачем об этом говорить так открыто…
Мужчиной быть проще. Во всех смыслах. Пусть твоей физиономией можно пугать кошек в подворотнях – тебя все равно будут считать обаятельным, отважным и во всех отношениях интересным, а уж если обладатель некрасивого лица сможет похвастаться необычной биографией, то можно не сомневаться – мужчины будут уважать, а дамы строить планы. Хельге немного взгрустнулось, но тут они с Шани вошли в бальный зал, и грусть растворилась без следа.
Бальный зал оглушил громом оркестра, оживленными голосами, шорохом одежды танцующих пар и хлопаньем пробок, освобождавших из плена южное шипучее вино. Хельга никогда не видела такого количества народа одновременно и совершенно растерялась. Шани крепко взял девушку за руку и просочился вместе с ней сквозь толпу к трону государя. Миклуш стоял возле трона, опираясь на знаменитую палку, и негромко беседовал с пожилой дамой в настолько пышном платье, что под ее юбкой мог бы спрятаться охранный полк, не испытывая при этом никаких затруднений. У Хельги подкашивались ноги от волнения, и она едва не свалилась на паркет без чувств. Шани что-то шепнул государю, и тот поспешил раскланяться со своей собеседницей.
– Ваше величество, позвольте представить: Хельга Равиш, специальный сотрудник инквизиции и мое доверенное лицо, – негромко произнес Шани и подтолкнул Хельгу к Миклушу. Девушка зажмурилась и сделала неловкий реверанс.
Миклуш усмехнулся в усы и легко пожал кончики пальцев Хельги. Судя по тяжелому блеску, тотчас вспыхнувшему в глазах государя, девушка смогла произвести должное впечатление на былого гуляку и сокрушителя женских добродетелей.
– Добрый вечер, госпожа Равиш, – сказал он и огляделся. – Пока жены рядом нет, замечу, что такому прекрасному лицу, как ваше, можно доверить все что угодно. Полагаю, его неусыпность декан Торн уже просветил вас относительно главных правил бала?
– Нет, ваше величество, – смущенно промолвила Хельга, пытаясь совладать с внутренней дрожью. Миклуш улыбнулся и лихо ей подмигнул.
– Танцевать и развлекаться, дорогая моя. Смею надеяться, что вам понравится.
Шани что-то снова шепнул ему на ухо, и Миклуш кивнул, уже без прежнего вальяжно-расслабленного выражения на смуглом скуластом лице.
– Понимаю, – сказал он. – Действуй, как сочтешь нужным.
Шани подхватил Хельгу под локоть и повел прочь – мимо высоких витражных окон, охранцев, танцующих пар – к беседующим компаниям, которые предпочитали не развлекаться на балу, а спокойно обсуждать свои дела за бокалом вина. Среди мундиров и погон военных мелькали и штатские темно-синие камзолы банкиров; Шани окинул взглядом собравшихся и шепнул Хельге на ухо:
– Высокий шатен в кавалерийской накидке. Вперед.
В этот момент Симуш как раз принял у кравчего бокал вина и собрался пригубить напиток. Шани легонько шлепнул Хельгу чуть ниже спины, и девушка, с испуганным возгласом подавшись вперед, удачно угодила прямо в объятия Симуша. Вино расплескалось еще удачнее: половина попала к Хельге в декольте. Шани довольно улыбнулся и отступил в толпу.
Итак, если Симуш еще не в курсе запущенного слуха, то половина дела сделана. В Хельге обязательно узнают описанную Гиршемом покупательницу платья и придут к соответствующим выводам: Симуш готов предать товарищей или уже предал. Улик, разумеется, ни у кого никаких нет, но разброд и шатание в рядах заговорщиков непременно возникнут. Конечно, принц не откажется от своих планов устранения засидевшегося на престоле отца, но Шани по крайней мере сможет выгадать время.
Он взял у кравчего бокал вина, чтобы занять руки, и устроился возле одного из окон в компании людей искусства. Хозяева двух столичных театров и знаменитый трагедийный автор сразу же завели очень благопристойную беседу о необходимости постановок античных драм; Шани кивал, улыбался и слушал вполуха, наблюдая за окружающими. Семеро сотрудников инквизиционного корпуса в штатском контролировали основные входы и выходы из бального зала, двое, одетые кравчими, разносили вино, а еще один, в пестрых лохмотьях и шутовском колпаке, развлекал гостей тем, что жонглировал десятком ножей одновременно. Владыка беседовал с супругой, порой бросая на собравшихся острые взгляды из-под седых бровей, словно пытался определить, откуда будет нанесен удар. В том, что Миклуша сегодня ждет новый несчастный случай, Шани не сомневался. Группа шутов в пестрых плащах бродила по залу, периодически выкидывая забавные коленца. Скоморохов сопровождали такие же потешные собаки с красно-золотыми бумажными воротниками. Животные постоянно крутились и вертелись на поводках, то отплясывая на задних лапах, то вертясь колесом – никто не знал, что и фигляры, и псы представляют собой специально обученный отряд и обследуют помещение на предмет взрывчатки: очень уж не понравилось декану инквизиции сообщение о разрыв-камне у Гиршема.
– …я поражен вашей прелестью, моя госпожа.
Шани покосился в сторону и увидел, что Хельга с Симушем стоят чуть поодаль, и блистательный сердцеед заглядывает в декольте собеседницы с такой алчностью, словно никогда в жизни не видел женщину. Чего-то в этом роде Шани и ожидал: буквально вчера Симуш вернулся из деловой поездки на север и натурально стосковался по общению с женским полом.
– Какая бездна очарования и вкуса! Вы словно южный цветок среди всех этих репьев, – Симуш продолжал заливаться вешней пташкой. На щеках Хельги цвел румянец: она смущенно смотрела в свой бокал, словно пыталась увидеть там что-то очень важное.
– Право, милорд, вы смущаете меня таким напором…
– Правду говорить легко и приятно, и я ни словом не грешу против истины. Признаюсь, жизнь у меня бурная, повидал я немало красавиц, но ни одна из них не стала владычицей моего сердца…
Шани довольно усмехнулся. Держись, Хельга. Сейчас начнется сокрушительное наступление.
– Говорят, что спешка вначале отравляет дальнейшие отношения, – вздохнула Хельга и взглянула так горячо, что Симуш издал низкий горловой стон и крепко ухватил девушку за талию. – Раз мы уже встретились, то куда нам торопиться?
– Верно, – пылко промолвил Симуш. – Давайте танцевать.
Оркестр грянул народный сияк – легкий и непринужденный танец. Шани отвернулся от Хельги и ее кавалера и увидел, что его богемная компания исчезла. Рядом сидел принц Луш и смотрел очень недобро. Гвель, стоявшая за плечом мужа белым недвижным изваянием, по обыкновению своему, выглядела прекрасной куклой, а суровые фавориты расположились так, словно занимали круговую оборону, отрезая декана от возможной поддержки. Со стороны, впрочем, это выглядело совершенно невинно и благообразно. «Не будут же меня резать прямо сейчас», – подумал Шани и произнес:
– Счастлив видеть вас, ваши высочества.
Луш скривился, словно отведал кислого.
– Твоя девка с Симушем пляшет? – спросил он прямо.
Шани вопросительно вскинул брови с самым невинным видом.
– Которая? – спросил он и обернулся к танцующим. – Та кудрявая блондинка?
– Та самая, – мрачно кивнул Луш. – Из твоей компании?
Шани подарил ему самую очаровательную улыбку из всех возможных.
– Моя компания, ваше высочество, это все истинно верующие, преданные Заступнику душой и телом. Да, эта девица из их числа. Насколько я знаю, под подозрением моего ведомства она никогда не состояла – напротив, всегда проявляла истинное благочестие.
Луш смотрел так, что Шани подобрался, ожидая удара. Фавориты, словно невзначай, дружно опустили руки на рукояти клинков.
– Рано ты собственные игры затеял, – процедил принц. – Очень рано. Смотри, как бы боком не вышло.
– Я искренне ценю вашу заботу, мой принц, – с достоинством сказал Шани и отдал Лушу поклон. – Если моя помощь, в свою очередь, понадобится вам, то только скажите. Я и мое ведомство всегда и всецело к вашим услугам.
Луш пробормотал что-то неразборчивое и поднялся.
– Всего доброго, – прошипел он и двинулся в сторону отцовского трона – крепкий, неуклюжий, больше похожий на фермера, чем на принца. Алый парадный камзол на нем выглядел так, словно был натянут на мешок с картошкой. Шани смотрел ему вслед и думал о том, что представления не имеет, откуда будет нанесен следующий удар. Он может наводнить дворец своими людьми, может перелопатить всю историю дворцовых переворотов Аальхарна и Земли, но так и не сумеет спасти Миклуша – потому что немолодой и некрасивый принц уже устал быть принцем и готов ради трона на все.
Кстати, где Хельга?
Шани встал и посмотрел по сторонам, потом неторопливо побрел по залу – ни девушки, ни Симуша здесь не было. Шани чертыхнулся и поманил одного из замаскированных кравчих.
– Где заместитель министра охраны короны?
– Ушел вместе с дамой в северное крыло, – доложил кравчий.
Шани захотелось выругаться покрепче: девчонку надо было спасать, но и бальный зал покидать не следовало.
– Я ухожу, – сказал в конце концов Шани. – Передайте по своим: основное внимание на южное и восточное крыло, руководство – у Жерка Жонглера.
Кравчий кивнул и плавным шагом двинулся выполнять задание, а Шани отправился на поиски Хельги. Северное крыло было самой старой и запущенной частью дворца, со множеством комнат, кладовых и потайных переходов. Искать здесь Симуша и девушку можно было до весны. Неслышно шагая по коридору и заглядывая в пустые комнаты, Шани прикидывал, где именно может быть Симуш. Вряд ли он увел Хельгу куда-то далеко; Шани прикинул по памяти план северного крыла и уверенно пошел в направлении Красной спальни – эти покои содержались в относительном порядке и, что немаловажно, отапливались. Из-за поворота выскользнула довольная хихикающая парочка, и кавалер, увидев декана, мигом придал лицу тоскливо-благочестивое выражение, а дама состроила вид такой приторной невинности, что Шани едва не скорчил презрительную рожу им вслед. Да, люди даром времени не теряют – не один Симуш срывает сейчас плоды любви.
Из Красной спальни доносился шум и сдавленные вскрики. Вряд ли это мелодия любовной игры, подумал Шани и толкнул дверь. Он успел вовремя, и сцена событий сейчас напоминала скверный водевиль, когда избавитель в белом прибывает как раз вовремя, чтобы спасти нежную девицу от поругания.
Нежная девица была прижата к ковру и жалобно звала на помощь. Съехавший на сторону парик придавал ей сходство с актрисой или куртизанкой, и только искренние слезы говорили о том, что Хельге в самом деле несладко. Симуш, уже успевший сбросить в сторону свою накидку, увлеченно возился с крючками и веревками корсета, и видно было, что подобное занятие ему отнюдь не в диковинку. Шани изящным отточенным движением извлек саблю из ножен и коснулся острым концом шеи Симуша.
– Сударь, я вижу, дама протестует.
Заместитель министра охраны короны встрепенулся, и на его холеной физиономии возникло такое комическое удивление, что Шани едва не рассмеялся. Хельга смотрела на своего спасителя так, словно перед ней появился Первый Архангел во всем блеске своей славы. Симуш сориентировался быстро и поднялся на ноги.
– А, это вы… Вас не научили стучать, прежде чем входить?
Хельга проворно отползла поближе к Шани. Протянув руку, он помог девушке подняться и холодно проговорил:
– Когда дама зовет на помощь, то галантность тут ни к чему, – Симуш хотел было кинуться на Шани, но сабля снова уткнулась ему в шею. Он опустил руки и пообещал:
– Я еще преподам вам урок хороших манер.
– Становитесь в очередь, вас таких много, – сурово произнес Шани и приказал: – А пока сядьте. Запри дверь, Хельга.
Симуш не стал спорить и послушно опустился на край кровати. Хельга задвинула засов на двери и принялась приводить платье в порядок.
– Что вам нужно?
– Бомба, – коротко ответил Шани.
Брови Симуша взлетели вверх: он в самом деле был удивлен.
– Какая бомба, о чем вы?
– Да бросьте, – усмехнулся Шани. – Я все знаю, ваш заговор раскрыт. Гиршем рассказал о закупке разрыв-камня. Скажите, где именно в бальном зале заложена бомба, и я обещаю вам снисхождение на суде. Тело ваше уже вряд ли можно спасти, а вот за душу есть смысл побороться.
Симуш растерянно посмотрел на Шани, а потом медленно перевел взгляд на Хельгу – видимо поняв, что все подстроено. Выражение его лица не сулило декану и его помощнице ничего хорошего.
– Нет там никакой бомбы, – процедил он. – Вы ничего не знаете и палите из пушек по мухам. Наугад. Вдруг что-то попадется. А мой господин…
– Ваш господин здорово струсил, – перебил его Шани и цинично ухмыльнулся. – Сейчас он пребывает в твердой уверенности, что вы предали заговорщиков и рассказали мне о том, какой еще несчастный случай вы подстроили для государя. Ну? Где бомба?
Шани не мог объяснить почему, – но Симуш поверил. Он опустошенно провел ладонями по щекам и некоторое время сидел молча, словно пытался принять тот факт, что его жизнь изменилась навсегда, и из дворца он выйдет не всесильным вельможей и фаворитом государевой фамилии, а никем, предателем, навсегда утратившим доверие господина – и это притом, что на самом деле он никого не предавал. Потрясение оказалось действительно серьезным, подумал Шани, к нему стоит привыкнуть.
– Лучше грешным быть, чем грешным слыть? – мягко сказал Шани и, убрав саблю в ножны, сел рядом с Симушем. – Расскажите мне правду, и я обещаю вам защиту.
Симуш взглянул ему в глаза, и Шани понял, что дело сделано. Он и сам не ожидал, что все будет настолько легко и настолько быстро.
Естественно, никакую бомбу сторонники принца не подкладывали, хотя такая мысль у заговорщиков и появлялась. Владетельный сеньор Павло Лекеш, например, предлагал нанять человека, который спрячет взрывное устройство под одеждой, подойдет как можно ближе к государю и приведет заряд в действие. Шани, бежавший в бальный зал следом за Симушем, вспомнил, что в новую эру на Земле бывало что-то подобное. Дурные замыслы, судя по всему, одинаковы везде во Вселенной.
Государя собрались устранить во время фейерверка. Огненная потеха была излюбленным развлечением аальхарнцев, и ни один праздник, а уж тем более государев бал не обходился без запуска ракет, что плевались в небе разноцветными искрами, и пламенных колес, которые рассыпали во все стороны пестрые потоки весело трещащего огня. Для запуска ракет на крыше дворца и внизу, в парке, были расставлены специальные пушки, возле одной из которых, заряженной не холостым, а малоразмерным боевым снарядом, состряпанным как раз из Гиршемовой посылки, дежурил верный друг принца Эглер. По знаку он должен был отправить заряд не в сторону и вверх, а в направлении третьего окна бального зала.
– Уроды! – рявкнул Шани. – Сколько людей погибнет, вы не подумали?
Из зала уже несся смех и аплодисменты: в парке включили первые пламенные колеса, и люди столпились возле окон, стараясь не упустить ни одной детали. Возле третьего окна был трон, Миклушу не пришлось идти далеко… Шани толкнул дверь и увидел веселые разноцветные отблески на стенах: значит, по традиционному протоколу фейерверка, до запуска первой ракеты было не более трех минут. Он окинул взглядом толпу, с усталым ужасом понял, что не успеет прорваться к нужному месту, и вскинул руки в заранее отрепетированном жесте «Красная тревога». Кравчие побросали подносы с бокалами, охранцы и замаскированные сотрудники инквизиционного корпуса кинулись к шефу со всех сторон зала.
– Скорее! – выдохнул Шани. – Уводите государя от окна, немедленно!
И первым бросился бежать в сторону Миклуша.
А дальше время словно замедлило свой ход, и Шани охватил взглядом весь бальный зал во всех деталях, заметив и принца с искаженным от гнева лицом, который увидел, что его замысел снова потерпел крах, и государыню, которая поднимала к глазам окуляры, чтобы лучше разглядеть огненную потеху, и Миклуша – тот понял, что снова находится на волосок от смерти, и самое главное – пушку внизу, которая, вопреки всем правилам, сейчас была развернута в сторону дворца и грозно смотрела на третье окно. Заговорщик криво улыбнулся и привел в действие заряд – и это Шани увидел тоже. А потом все завертелось в безумном хороводе красок и звуков, огня и криков – но Шани уже падал, отталкивая Миклуша от пламени и осколков.
Дальше стало темно.
Впрочем, тьма не была пустой. В ней постоянно двигались какие-то серые сгустки, которые занимались своими, странными и непонятными делами и вели разговоры на тягучем невнятном языке. Шани всмотрелся и увидел, что попал в прошлое и снова стоит в зале исполнения наказаний, а прокурор протягивает ему мешок с пакетом милосердия.

– Вы знаете принцип действия Туннеля? 
Саша кивнул. В школе он был лучшим учеником и о Туннелях, которые использовались для переброски войск и грузов с Земли на прочие планеты обитаемого космоса, мог бы рассказать все подробности. Например, то, что через Туннели ссыльных заключенных отправляли к месту ссылки: на планету, выбранную наугад из Астронавигационного реестра, и это могло быть как приятное доброжелательное место, так и голый камень в открытом космосе. 
Ему было страшно. Он не был ни героем, ни отпетым уголовником, которые плевать хотели и на свою жизнь, и на все Туннели. Обычный мальчик десяти с половиной лет. 
Отец не пришел. Сидя в камере в ожидании отправки, Саша надеялся, что двери вот-вот откроются, и отец появится – придет, чтобы проститься. 
Видимо, он был слишком раздавлен своим горем, чтобы идти к убийце жены и нерожденных, но уже любимых детей. 
– Хорошо,  – холодно сказал прокурор и подал знак команде отправки. Те пощелкали по своим планшетам, и стена перед Сашей раскрылась двумя створками ворот, открывая камеру перехода. 
– Вперед. 
Саша сделал шаг и погрузился в искрящееся сиреневое марево. 

– Какой героизм, – произнес кто-то с искренним восхищением. – Какая подлинная преданность!
Это уже не Земля, подумал Шани. Это планета Дея на самой глухой окраине Вселенной, и это Аальхарн, страна, в которой я живу… Открыв глаза, он увидел, что лежит на кровати в приснопамятной Красной спальне, а лейб-лекарник двора доктор Машу возится у него за спиной, звякая своими инструментами.
– Что с государем? – подал голос Шани. Уже через несколько минут эту фразу разнесут по дворцу с прибавлениями о том, что истинно преданный слуга Заступника и родины думал не о себе, а о своем владыке.
– Жив и здоров! Жив и здоров! – воскликнул доктор. – Вы и ваши люди успели оттолкнуть его от окна за мгновение до этого чудовищного случая!
Шани вздохнул с облегчением. Все-таки успел… Принц, конечно, подстроит новый несчастный случай, но не сейчас. У них есть время, и это самое главное.
– Доктор, что у меня со спиной?
Спину в самом деле жгло так, словно ее перцем засыпали.
– Вас сильно исцарапало осколками, – с сочувствием промолвил Машу, подходя ближе, – но я уже наложил швы. Выпейте вот это и засыпайте.
Он склонился над Шани и поднес к его губам стеклянную плошку с мутной зеленоватой жидкостью. Шани ощутил легкий вяжущий вкус квярна, местного анальгетика, и подумал, что надо спросить о судьбе Хельги, но не успел и провалился в сон.
По счастью, ему ничего не снилось.

Глава 6
Круг

Шеф-инквизитор всеаальхарнский Валько Младич по дряхлости лет давным-давно успел впасть в детство и уже долгое время был фигурой номинальной, а ничего на самом деле не решающей. Он вступил в должность еще при отце государя Миклуша, прославился по всему Аальхарну непримиримой борьбой с ересями и колдовством, но, когда Шани пришел в инквизицию уже не академитом, а младшим сотрудником, то Младич давно не имел никакого веса ни в каких раскладах. Сидя на маленьком кожаном диванчике в приемной, Шани вспоминал о том, как Младич вел у него курс в академиуме, обучая богословию и древним языкам. По слабости телесной жечь ведьм и расправляться с еретиками он не мог уже тогда, но теоретиком был превосходным. Шани до сих пор хранил листы с лекциями Младича в одном из ящиков своего рабочего стола.
Гривеш, верный слуга и давний помощник шеф-инквизитора, бывший немногим моложе своего господина, неторопливо вышел из кабинета, опираясь на трость, и оставил дверь открытой.
– Прошу, ваша неусыпность.
Поморщившись от боли в спине, Шани поднялся и прошел в кабинет. Да, с годами здесь ничего не менялось: те же самые книги на полках, тот же трактат Герта Двоеслова, по-прежнему раскрытый на пятой странице, то же огромное чучело медоеда, которое однажды здорово напугало Шани-академита – Младич застрелил этого зверя собственноручно в те времена, когда инквизиторам еще позволялось охотиться. Время здесь словно застыло. В кабинете царил запах ветхих книг, лекарств и умирающей плоти; Шани невольно поежился. Сам же хозяин кабинета сидел в кресле на колесиках возле окна, опустив изуродованные жестоким артритом руки на Запольскую икону Заступника, и ласково улыбался. В мутно-голубых глазах не было и тени мысли, словно шеф-инквизитор давным-давно ослеп. Шани подошел поближе и негромко произнес:
– Доброе утро, ваша бдительность.
Младич повернулся на звук голоса и улыбнулся.
– А, Шани! Здравствуй, сынок. Как поживаешь, как учеба?
И ведь в отставку его не отправишь, отстраненно подумал Шани, устраиваясь на стуле напротив, должность-то пожизненная. Даже патриарх, главный распорядитель и устроитель инквизиционных дел, ничего не сможет сделать.
– Я уже закончил академиум, наставник. Теперь вот сам преподаю.
– Умница, – искренне обрадовался Младич. – Я всегда знал, что ты далеко пойдешь. Если понадобится, можешь пользоваться моей библиотекой, там много редких книг.
– Благодарю, – кивнул Шани: практически на все книги шеф-инквизитора он наложил лапу еще три года назад, обнаружив в шкафах Младича уйму бесценных фолиантов. Первое и единственное издание Пикши Боговера, святого еретика, – да за одну эту книгу можно было бы приобрести половину столицы, а она медленно гнила за створками шкафа, всеми забытая и никому не нужная. Почему бы и не забрать, если владелец ими все равно не интересовался. – Как вы себя чувствуете, наставник?
Младенческая улыбка шеф-инквизитора стала жалкой.
– Я не помню, – промолвил он. – Многого не помню. И руки болят… но ты – молодой человек, зачем тебе слушать причитания старика…
– Я позабочусь о вас, – тепло произнес Шани. – Недавно меня назначили деканом… теперь я могу многое для вас сделать.
Младич вздохнул, и в его груди что-то хрипло булькнуло. Стоя одной ногой на том свете, он уже не цеплялся за надоевшую жизнь, но смерть упорно избегала его, словно имя Валько Младича вычеркнули из списков бытия и небытия. Шани ощутил укол жалости.
– Ты хороший человек, Шани, – проговорил Младич. – Я тоже попробую тебе помочь… пока жив.
Он протянул к столу руку и хлопнул по круглой пуговке звонка, подзывая преданного Гривеша.

* * *

Был я молод, весел был,
Ой-ли-ла! Ой-ли-ла!
Чернокудрую любил
Де-ви-цу!

Бойкий паренек с драбжей в руках сделал выразительную паузу, обвел слушателей пристальным взглядом, и инструмент в его руках рассыпался бойкой горстью звуков.

Но соперник не дурак,
Ой-ли-ла, ой-ли-ла!
За нее приданым дал
Мель-ни-цу!

Шани, сидевший за столом для благородных посетителей в благоразумном отдалении от главного зала таверны с ее развязными криками и чадом, понимающе усмехнулся. Вариации на тему «деньги есть, так девки любят» имели место быть во всех мирах, и ничего с этим не поделаешь, таков ход вещей. Хозяйка таверны, пышнотелая баба, затянутая в корсет минимум на три размера меньше подходящего, поставила перед Шани кружку бодрящей кевеи и спросила, не нужно ли чего еще, как бы невзначай коснувшись его плеча пышной грудью. Шани сделал вид, что не заметил, – общение с прелестницами сегодня не входило в его планы.

Я блондинку полюбил,
Ой-ли-ла, ой-ли-ла,
Ей колечко подарил
Слав-но-е!
Но блондинка – вот дела,
Ничего мне не дала
И подарок забрала,
Гад-ка-я!

Слушатели дружно расхохотались, обмениваясь глубокомысленными мнениями по поводу вольных нравов современных дам и девиц. Паренек подмигнул кому-то из слушателей и извлек из драбжи очередной бойкий аккорд. Хлопнув кое-как сколоченной дверью, в таверну вошел новый посетитель – судя по одеянию, состоявшему из новенького камзола и рваных штанов, фартовый парень – и, быстро сориентировавшись в обстановке, направился к столу Шани. Хозяйка неодобрительно взглянула на него из-за стойки – дескать, куда поперся, холоп, к благородным господам, – но ничего не сказала.
– Доброго дня вашей милости, – произнес фартовый парень, плюхнувшись на лавку и беззаботно утирая нос рукавом. – Чего изволите? Понюшку, девочек, камешки, древности? Есть еще три свежих свитка из сулифатов, только вчера доставили. Богословы и лирики, состояние отменное, хоть и третий век. Как только что от писца.
Шани отрицательно покачал головой, отказываясь от столь щедрых предложений.
– Что ты знаешь о монастыре Галель?
Фартовый неопределенно пожал плечами и призадумался. Паренек с драбжей закончил свою песенку и подсел к компании выпивох, которые незамедлительно выставили ему пенного. Пусть бабы народ и неблагодарный, но за довольными слушателями награда не задержится.
– Ну вроде бы есть такое место в сулифатах. В горах аль-Халиль, – сказал фартовый все с той же неопределенностью в голосе. Непохоже, что набивает цену, подумал Шани, скорее всего, и правда не знает. – Но из наших, ваша милость, там никто не был. Идти далеко, да особо и незачем. Только шею на скалах свернуть. Хотя люди говорят… – и он сделал паузу, пристально рассматривая грязь под ногтями. Шани поморщился.
– Что именно?
– Да врут, – бросил фартовый и умолк.
Шани откинулся на спинку стула и принялся рассматривать собеседника. Немолодой, но крепкий мужчина, повидавший в жизни и хорошее, и дурное, и в погоне за ценной добычей и дорогими редкостями не гнушавшийся ни подлостью, ни предательством, ни разбойным промыслом, сейчас выглядел очень мрачным и задумчивым.
– Врут все, ваша милость, – сказал он, наконец. – А врут именно то, что в Галеле тайно хранится как есть подлинный Круг, на котором Заступник наш принял мученическую погибель. Будто бы один из султанов возомнил, что тот дает великую власть, ну и стибрил его у нас с Югов, когда первая война с язычниками шла. Только я так скажу, ваша милость: будь все на самом деле так, давно бы нашлись храбрецы из наших, чтоб на него лапу наложить. А монастырь – да, есть такой. Припоминаю. По слухам, гора развалин и три монаха. Самое то, чтобы такую превеличайшую реликвию укрывать.
– Понятно, – кивнул Шани: именно это он и ожидал услышать. На стол перед фартовым легла золотая монета с гордым профилем молодого Миклуша. – Так что ты там про свитки говорил?
Когда они договорились о продаже – а Шани давно собирал труды языческих философов – и фартовый покинул таверну, Шани заказал еще кевеи и принялся обдумывать возникший у него с утра план. Затея выходила очень рискованной, однако при грамотной организации могла обернуться максимальной выгодой для государства.
Вспомнив земные уроки истории, Шани придумал, как можно выслать принца из страны под благовидным предлогом. Сейчас в его внутреннем кармане лежала копия указа шеф-инквизитора Младича, который объявлял декана Торна исполняющим обязанности главы инквизиции. Шани не просил его и не намекал – эта мысль полностью принадлежала несчастному старику. Оригинал указа был надежно заперт в тайном личном сейфе Шани, а специальные курьеры инквизиторского корпуса уже бегали по столице и загоняли лошадей, направляясь по региональным отделениям, и Шани почти физически ощущал поднимающуюся волну удивления, гнева и досады.
Молодой Торн – это не старый маразматик Младич и вертеть собой не позволит. Недовольных, обиженных, обойденных будет просто уйма, и надо было продумать линии поведения со всеми, решить, с кем быть ласковым, а кому и костром пригрозить…
Шани вздохнул и допил кевею. И ведь никто не поверит, что высокое кресло ему сейчас нужно только ради спасения государя. У шеф-инквизитора в Аальхарне была одна очень важная привилегия: как и патриарх, он имел неоспоримое право начинать священную войну, не нуждаясь в согласии владыки страны, и мобилизовать в армию солдат Заступника любую персону, невзирая на чины и звания. За неподчинение подобному приказу следовало незамедлительное отлучение от церкви, обвинение в ереси и дорога на костер.
Конечно, фактически ничего подобного в истории Аальхарна не случалось, однако Шани чувствовал достаточную решимость, чтобы сделать первый шаг. Отношения церкви, инквизиции и светской власти в Аальхарне издавна были нестабильными. Формально власть государя была выше церковной, однако бывало, что гордый владыка трое суток стоял на коленях возле патриаршей резиденции, вымаливая прощение и отпущение грехов, – а порой случалось, что патриарх покидал столицу и отправлялся в южные края, опасаясь за собственную жизнь, которая могла оборваться от руки буйного государя. Так что принц Луш как миленький пошагает с фамильным мечом в руке отвоевывать святыню истинного Бога у еретиков. Никуда не денется. Вряд ли ему захочется пойти на смерть за отказ выполнять священную волю – а сейчас Шани готов был идти до конца, заодно и патриарха мобилизовать, чтобы все убедились в серьезности происходящего. А за компанию с принцем в поход отправятся и буйные молодые дворяне, у которых много сил и куража, но не хватает ума и здравого смысла, чтобы найти им применение, и тогда в столице воцарится спокойствие.
Теперь оставалось все продумать и отшлифовать все детали. Шани вспомнил фразу из древнего земного фильма – здесь нет мелочей, особенно в таком деле, как это, – и встал из-за стола.

* * *

– Ах ты ублюдок!
Брант-инквизитор Валер, который всегда был несдержан в словах и чувствах и невоздержан в поступках, ворвался в аудиториум черным вихрем и первым делом схватил со стола толстенный том Посланий пророка, видимо собираясь использовать его в качестве оружия. Испуганные академиты повскакивали с мест и столпились в углу, а бычок Михась принялся засучивать рукава мантии, намереваясь поддержать наставника с тыла в случае драки.
Добрую драку он любил и знал в ней толк – как и любой деревенский.
– Мерзавец! Змей продувной! Облапошил старого дурака и думаешь, что тебе это сойдет с рук?! Вот! – Валер скрутил кукиш и сунул его едва ли не в нос Шани. – Вот тебе! Не бывать тебе, байстрюку, шефом!
Шани стоял за кафедрой и слушал нервные выкрики с выражением непробиваемого спокойствия на лице. Он прекрасно понимал, что подобных сцен ему не избежать, и уже успел к ним морально подготовиться. Кстати, именно Валера, давнего претендента на кресло шеф-инквизитора, Шани ожидал в гости первым.
– Ах, хитрая скотина! Бестия изворотливая! – Низкорослый пузатый Валер прыгал вокруг кафедры, пытаясь зацепить Шани Посланиями пророка по физиономии. При их разнице в росте и комплекции это было затруднительно, но Валер в пылу гнева игнорировал мелочи. – Я тебя проучу!
Шани взял заранее заготовленную кружку ледяной воды и выплеснул ее в лицо крикуну. Валер замер, захлебнувшись очередным ругательством, и выронил книгу. На него было жалко смотреть. Вода стекала по жидким волосам и упитанной физиономии, и казалось, что брант-инквизитор готов разрыдаться от нанесенной ему незаслуженной обиды. Шани отставил кружку и сказал:
– Занятие окончено.
Академиты выбежали из аудитории, впопыхах даже не забрав свои вещи. Шани закрыл за ними дверь, вынул из кармана платок и протянул Валеру. Тот хмуро принялся вытирать лицо, пыхтя и ворча себе под нос что-то матерное.
– Валер, ну вы как ребенок, честное слово, – с ласковой укоризной произнес Шани. – Присаживайтесь, поговорим.
Валер опустился на стул и, глядя куда-то в сторону, принялся разглаживать мокрый платок.
– Что конкретно вас не устраивает? – продолжал Шани все тем же увещевательным спокойным тоном, каким говорят с расстроенными детьми или животными. – Что я исполняю обязанности несчастного Младича, который и без того согнулся под гнетом забот и болезней? Это временно. Мне, безродной безотцовщине, никогда не занять его кресло. Я к этому и не стремлюсь.
Валер качнул головой, соглашаясь.
– Или вам не нравится послание о Походе за Кругом? – продолжал Шани уже жестче. Валер тотчас же нахмурился и заерзал. Шани понимал, что у этой его инициативы пока не так много сторонников. – Что же, по-вашему, стоит оставить величайшую святыню нашей веры в руках еретиков? На позор и глумление? Да это же стыд наш и горе наше, что Круг Заступника до сих пор не вернулся в Аальхарн. Я скорблю о том, что никто не решился на такой шаг раньше.
– Кто же против этого, – согласно проворчал Валер. Даже если план Шани ему не был по душе, он прекрасно помнил, что в ереси можно обвинить кого угодно, а инквизиторы горят в точности так же, как и колдуны. – А как бы вы вели себя на моем месте? Узнав, что на ваше законное место посягает какой-то дерзкий выскочка?
– Не знаю, – весело ответил Шани и ободряюще похлопал Валера по плечу. – Ну-ну. Выше нос, Валер. Уверяю вас, что ваша карьера вне опасности.
Когда Валер покинул аудиториум, то Шани поднял Послание пророка и, задумчиво перелистывая страницы, подумал, что теперь ему стоит ждать пулю в спину от кого-нибудь менее темпераментного и более расчетливого. Отец Гнасий был прав, говоря о пути лжи и предательства. И ведь никого не убедишь, что на самом-то деле ему и даром не нужна эта власть, и он не собирается карабкаться по чужим головам к высокому положению.
Даже самого себя в этом теперь не убедишь.
Скрипнула дверь, и в аудиториум заглянула взлохмаченная Хельга – в привычном юношеском образе. Шани подумал, что остальная группа, возможно, толпится в коридоре и гадает, чем кончилось дело.
– Наставник, все хорошо? – спросила она.
– Да, – ответил Шани. – Заходи, Хельгин.
Девушка скользнула в аудиториум и принялась собирать книги и листы для записей. Шани смотрел, как она двигается – быстро, но плавно, без мальчишеской порывистости движений, – и ощущал, как в груди просыпается яркое живое тепло, неожиданное и непривычное. Его просто не могло быть.
– Я так и не спросил, все ли с тобой в порядке, – произнес он.
Хельга, которая завинчивала чернильницы, улыбнулась.
– Да, наставник. Вас забрал доктор Машу… я хотела быть с вами, но он меня прогнал. И я поехала к себе, – она смущенно хихикнула. – Переодеваться пришлось на задворках, а то меня бы неправильно поняли соседи.
– Прости, что так получилось с Симушем, – серьезно сказал Шани. – Я не хотел, чтобы ты…
Хельга взяла стопку книг и подошла к Шани.
– А знаете, мне было совсем не страшно, – сказала она и посмотрела ему в глаза. – Вы ведь обещали, что со мной не случится ничего плохого.

* * *

К искреннему удивлению Шани, желавших отвоевать Круг Заступника у неверных набралось весьма и весьма немало. Кого-то привлекло обещанное патриаршей буллой отпущение прошлых, настоящих и будущих грехов, кто-то хотел законным образом награбить добра в далеких краях, где, как известно, золото под ногами валяется, кому-то пожелалось проявить, наконец, удаль молодецкую не на турнире, а в серьезном деле, нашлись даже и такие, кто искренне поверил в свою избранность для великой миссии.
Принц Луш не жаждал чужого добра, плевать хотел на отпущение грехов и не считал себя избранным. В государевых покоях с раннего утра кипел безобразный скандал с воплями и битьем посуды. Когда Шани приехал во дворец, то перепуганная прислуга пряталась по углам и боялась выходить, на ковре приемного зала красовались осколки старинной вазы, а Луш уже устал скандалить и сидел в кресле, мрачно глядя по сторонам.
– Никуда я не поеду, – твердо заявил принц и повторил вразбивку, видимо для того, чтобы его лучше поняли. – Ни-ку-да.
Шани, облаченный в парадную инквизиторскую мантию, красную с белым, отдал принцу поклон и протянул руку, в которую Хельга, исполнявшая сейчас обязанности секретаря, тотчас же положила свиток с несколькими печатями.
– Ваше высочество, в таком случае вы не оставляете мне выбора. Отказ от воли нашей матери святой Церкви дает право объявить вас еретиком и лишает всяческой поддержки земных и небесных властей. Вас казнят завтра.
Луш презрительно ухмыльнулся. Было видно, что он не принимает Шани всерьез, и все угрозы и печати не имеют для него ровно никакого значения.
– Я наследник престола, – цинично промолвил он. – Причем единственный. Кто позволит меня сжечь? Много на себя берете… – Он сделал паузу и с нажимом закончил: – Ваша бдительность.
– Не единственный, – подал голос государь, который сидел поодаль и внимательно наблюдал за происходящим. Было видно, что скандал успел измучить его до крайности: старик выглядел уставшим и печальным. – Луш, неужели ты думаешь, что стал незаменимым?
Принц поднялся с кресла и, гневно обернувшись к отцу, сжал кулаки. Шани на всякий случай повел правой рукой, приводя закрепленный на запястье кинжал в боевое положение.
– И кто же еще претендует на престол, батюшка? – с обманчивой мягкостью осведомился Луш. Миклуш значительно помолчал, доведя сына этой паузой до высшей степени отчаяния, и ответил:
– Да вот он. Вам сколько лет, декан Торн?
Хельга, совершенно не по протоколу, ахнула в голос.
– Двадцать пять, сир, – глухо ответил Шани: к такому повороту событий он не был готов и лихорадочно прокручивал в голове возможные варианты поведения.
Миклуш удовлетворенно качнул седой головой.
– Ну вот. Как раз двадцать пять лет назад я сослал на север свою беременную фаворитку, твою матушку. До места ссылки она не доехала, скончалась в пути во время родов. Ты воспитывался в монастыре Шаавхази. Здравствуй, сынок, я искренне рад тебя видеть. И глаза у тебя точь-в-точь как у твоей матери. Красавица была Альгин. Первая красавица. И на меня молодого ты похож. Одно лицо просто.
Слова государя прозвучали очень здраво и логично. Ни для кого не было секретом, что в свое время Миклуш прославился множеством побед на поле любовной брани, так что, в принципе, наследники престола могли бы по столице целыми отрядами маршировать. И среди них вполне мог бы оказаться и новый декан инквизиции. Найти совершенно законного претендента на корону было делом техники, не более того.
Шани подумалось, что старик переборщил. Владыка должен заботиться о чести рода, а не менять наследников, как перчатки, тем более – настолько нарочито. Впрочем, на то он и самодержец. На Земле какой-то древний русский царь просто взял и убил единственного наследника – и ничего, все сделали вид, что так и надо.
– Ложь! – воскликнул Луш, переводя налившиеся кровью глаза с Шани на Миклуша и обратно. Казалось, он вот-вот бросится в драку – и для него не имеет значения, кого завалить на пол: собственного отца или внезапно объявившегося родственника. – Вранье!
Миклуш встал и повел плечами – крепкий осанистый старик в эту минуту выглядел так, что всем присутствующим сразу стало ясно, кто здесь подлинный владыка и в чьей власти и карать, и миловать.
– Мне решать, что ложь, а что вранье, – весомо сказал он. – И назначать наследников – мое, и только мое дело. Ты здесь еще не государь, Луш. Помни об этом.
Лицо Луша опасно покраснело. Шани подумал, что принца вот-вот хватит удар, и решил, что пришло время брать дело в свои руки.
– Ваше высочество, – с достоинством произнес он, подойдя к Лушу почти вплотную, – не упрямьтесь. Если вы волнуетесь за вашу безопасность в походе, то обещаю предоставить вам лучших телохранителей из моего ведомства, – он понизил голос и продолжил: – А если вы боитесь покушения на престол, то я не претендую. Клянусь спасением своей души, что не имею такого намерения.
Несколько долгих минут Луш буравил его пронзительным взглядом, и Шани приготовился отразить крепкий удар слева, однако принц решил взять себя в руки и многообещающе прошипел:
– Берегись, братец.  Я этого так не оставлю.
– Хорошо, – кивнул Шани. – Думаю, это потерпит до вашего возвращения домой, а пока пройдемте со мной к народу. Ваши верные подданные хотят увидеть своего принца.
Луш согласно качнул головой и вдруг обернулся к Хельге. Та вздрогнула и опустила глаза. Шани снова приготовился отражать удар: с Луша бы сталось залепить оплеуху ни в чем не повинному секретарю только ради того, чтобы выпустить пар.
– Эй, парень, – окликнул принц, глядя очень мрачно и недобро. – У тебя сестры случайно нет?
– Есть, ваше высочество, – ответила Хельга ломким мальчишеским баском. – Нас двойня у матушки. Близнецы.
– Шлюха твоя сестрица, парень, – весомо заметил Луш. – Недоглядела матушка.
Хельге только и оставалось, что проглотить обиду.
Дворцовая площадь, запруженная по-праздничному наряженным народом, приветствовала Шани и Луша восторженными воплями, развернутыми военными штандартами новообразованных полков и иконами на знаменах. Шани посмотрел по сторонам: да, похоже, сюда пришла вся столица – кто-то готов отправляться в священный поход прямо сейчас, а кто-то просто глазеет: вон зеваки расселись даже на деревьях и крышах. Он вскинул руку, призывая радостный люд к тишине, и произнес:
– Братья и сестры! Именем святой нашей матери Церкви я отпускаю вам ваши грехи прошлые, настоящие и будущие! Идите и вырвите у язычников нашу святыню! Не отдадим Круг Заступников на поругание варварам!
Толпа взорвалась ревом ликования. Несколько минут Шани смотрел на кричащих в экстазе горожан и думал, что в этом можно найти своеобразное удовольствие. Сейчас все эти люди были в его полной и безоговорочной власти: он мог послать их на смерть, разрушить ад или штурмовать небо, он мог приказать им умереть или убить друг друга – и они тотчас же выполнили бы его приказ с радостной улыбкой на губах. Это было что-то большее, чем любовь, восхищение или преклонение. Это была подлинная власть, имевшая невероятно притягательный вкус.
Мне этого не нужно, внезапно с какой-то светлой ясностью осознал Шани и крикнул:
– Ваш принц с вами! Ступайте и побеждайте именем Заступника!
Луш выступил вперед и выбросил вверх правую руку – агрессивный жест призыва к бою заставил толпу взреветь от восторга и начать скандировать его имя. Вот ему вкус власти был по душе: Луш оперся на перильца балкона и рявкнул:
– Вперед! К победе и славе!
– Луш! Луш! Луш!
– Принц с нами!
– Вперед! – дружно откликнулись люди, а колокола собора начали вызванивать Благодарственный канон.
Шани довольно улыбнулся и отступил к выходу с балкона. Дело было сделано, и он заслужил малую толику отдыха и покоя. Кто бы мог подумать, что с начала его деканства прошло меньше недели… Он пересек опустевший зал и направился к лестнице: домой. На сегодня с него хватит. Домой, и отдыхать от всего этого.
– А как тебя зовут, малыш? – услышал Шани голос государя и остановился. Из приоткрытой двери, ведущей из зала в малую владыческую библиотеку, вырывалась полоса света и – Шани принюхался – легкий пряный аромат выпечки.
– Хельгин, ваше величество, – пробасила Хельга.
Шани вопросительно вскинул бровь. Миклуш угощает Хельгу пряниками? Как мило…
– Прости моего сына, Хельгин, – продолжал государь. – Он сказал так нарочно, чтоб тебя задеть. Кстати, – Шани подумал, что Миклуш настоящий мастер значительных театральных пауз, вот у кого бы поучиться актерам, – в девичьем обличье ты выглядишь намного лучше.
Хельга помолчала – Шани представил, как она, по обыкновению своему, заливается румянцем. Да уж, кого-кого, а Миклуша мужским камуфляжем не проведешь.
– Не знаю, сир, – наконец, откликнулась Хельга. – Говорят, со стороны виднее.
Шани шагнул вперед и побарабанил костяшками пальцев по двери.
– Хельгин, мы уходим.
Хельга выскочила буквально через несколько мгновений, словно только и поджидала, когда ее позовут. В руке у нее действительно был пряник, который она смущенно спрятала в карман мантии – так, словно делала нечто предосудительное. Миклуш вышел следом, уважительно посмотрел на Шани и спросил:
– Надеюсь, ты ко мне не в претензии?
Шани улыбнулся и отдал поклон. Он чувствовал искреннюю жалость к старику, который старался быть сильным, но на самом деле у него не было ни сил, ни поддержки.
– Ни в коем случае, ваше величество.
Миклуш вздохнул. Всесильный владыка, которым он предстал перед всеми менее часа назад, бесследно исчез – сейчас это был немощный старец, придавленный к земле своим неизбывным горем.
– Дурной сын как бородавка на лице отца, – вздохнул государь. Шани сочувственно кивнул. – И срезать больно, и носить некрасиво… А мысль сделать тебя наследником сама по себе неплохая.
Шани пожал плечами и искренне ответил:
– Меня не привлекает власть, ваше величество. Тем более полученная обманным путем. Если мы вам больше не нужны, то не смеем отвлекать от дел государственной важности.
Государь улыбнулся.
– Вкус власти нуждается в том, чтобы его вдумчиво распробовали. Тогда и любовь к нему придет. Всего доброго, ваша неусыпность. До свидания, брат Хельгин. Передайте сестре, что я всегда рад видеть такую красавицу во Дворце.
Хельга низко поклонилась и кинулась следом за Шани, который вышел на лестницу и стал спускаться вниз, раздумчиво хлопая ладонью по перилам. Во дворце уши есть не только у стен, но и у каждой дощечки паркета: наверняка уже пошли разговоры о том, как ловко новый декан втерся в доверие к государю. И эти слова про незаконнорожденного сына… Шутки шутками, но всему есть предел.
– Наставник, а это правда? – негромко спросила Хельга.
Шани покосился в ее сторону: было видно, что девушку просто распирает от любопытства.
– Что именно? – негромко процедил он, проходя мимо поста охранцев, у которых тоже ушки были на макушке. Вроде бы пялятся в никуда, в одну точку, а на самом деле все прекрасно и видят, и слышат, и донесут куда следует. Было бы что доносить, а желающих это сделать во все времена хватало.
– То, что вы принц, – прошептала Хельга.
Шани презрительно фыркнул.
– Будь ты в самом деле парнем, получил бы сейчас как следует. Нечего повторять глупости.
– А как же государь сказал, что вашу матушку… – ошарашенно начала было Хельга, но в эту минуту их окликнули. Оглянувшись, Шани увидел принцессу Гвель в черном траурном платье и отдал ей низкий поклон. Гвель медленно спустилась по ступеням и встала рядом.
– Вы лишаете меня мужа, – сказала она без всякого выражения. Бледное милое личико тоже оставалось безмятежным, и никак это спокойствие не вязалось с трагичностью момента. Мужа посылают за мифической реликвией, которой никто и никогда в глаза не видывал, в страну дикарей, обрекают на болезни, мучения и голод – можно было и плакать, и выть, и волосы на себе рвать, и валяться по полу в падучей. Масса столичных дам и простолюдинок, кстати говоря, так сейчас и делает. А эта спокойна. Просто непробиваемо спокойна. Возможно, те, кто говорят, будто у принцессы не все в порядке с головой, не так уж и ошибаются. Или же ей настолько безразличен законный супруг, и она хотела бы отправить его еще подальше?
– Не для себя, но для Заступника, – сказал Шани классическую фразу аальхарнской инквизиции.
Гвель поджала губы.
– Что же сами не едете? Возглавили бы поход, раз настолько обеспокоены судьбой Заступникова Круга.
Хельга ахнула. Такое предположение явно не пришлось ей по душе. Гвель покосилась в сторону академитки, и ее взгляд ожил, словно девушка ей о чем-то напомнила.
– Сердце зовет меня туда, – сказал Шани, – но долг требует, чтобы я оставался здесь. В столице неспокойно, и если я уеду, то кто тогда позаботится и о государе, и о вас?
– И о делах веры тоже, – буркнула Хельга. В присутствии принцессы она явно чувствовала дискомфорт, раз осмелела настолько, чтобы подать голос.
Гвель подошла к ней почти вплотную и долгим испытующим взглядом посмотрела ей в глаза.
– Юноша, – сказала она. – Вы любите кого-нибудь?
Хельга окончательно смутилась и насупилась.
– Да, – проронила она едва слышно. – Да, люблю.
Пухлые губы принцессы дрогнули, но улыбка умерла, так и не родившись.
– Я тоже люблю, – сказала Гвель, и смысл фразы никак не вязался с ее умиротворенным гладким лицом. Вряд ли так говорят о любви, подумал Шани, глядя на нее с печальным сочувствием. Впрочем, кто знает точно, как о ней надо говорить. – Поэтому не смейте меня осуждать. А вы, – Гвель повернулась к Шани и, протянув руку, дотронулась до одного из алых шнуров его мантии, – молитесь, чтобы принц вернулся живым и здоровым. И не смотрите на меня так.
– Я всегда прошу Заступника сохранить наши жизни и души, – серьезно сказал Шани, но Гвель, судя по всему, пропустила его слова мимо ушей. Сделав реверанс, она стала подниматься по лестнице: судя по крикам с улицы, Луш уже закончил вдохновляющую речь.
Хельга смотрела ей вслед, и выражения ее лица Шани не понял.
Улица была запружена народом. Кто-то радостно рассказывал, сколько голов срубит неверным, кто-то осушал явно не первую бутыль за удачу похода, а кто-то прямым текстом обещал пересчитать супруге все ребра, если она позволит себе лишнее в отсутствие мужа. В лужах неподалеку уже отдыхали особо рьяные борцы за веру, не устоявшие в сражении с зеленым змием. Пока Шани протиснулся сквозь шумную и хмельную толпу к инквизиторской карете, у него три раза попросили благословения и пять раз предложили выпить с истинно верующими. От угощения он вежливо отказался, благословил всех желающих и уже собрался было уезжать, как его не слишком доброжелательно окликнули:
– Ваша неусыпность, можно вас на два слова?
Хельга ойкнула у него за спиной. Шани обернулся и увидел ее величество Анни. Без охраны, одетая, как и невестка, в траур и спрятавшая седые кудри под черное кружево накидки, она приблизилась к Шани, словно хищная птица.
– Я всегда к вашим услугам, ваше величество, – поклонился Шани. Кажется, вся королевская семья решила без обиняков высказать ему свое неудовольствие. Похоже, он был не так уж неправ, когда советовал Симушу занимать очередь за всеми желающими проучить и расквитаться.
Впрочем, это неудивительно. Видит Бог, ситуация с внезапно найденным наследником стоит того, чтобы устроить мужу невиданную истерику. А государыня хорошо держится.
– Невольно я услышала ваш давешний разговор с моим мужем и сыном, – с достоинством произнесла Анни, – и хотела бы узнать, правда ли то, что сказал Миклуш.
Сейчас она выглядела очень старой и очень несчастной. Будущее выходило для нее слишком неопределенным. Шани взял государыню за руку и слегка сжал сухие холодные пальцы.
– Не знаю, ваше величество, – сказал он искренне. – Я не помню ни своего дома, ни своих родителей. Как бы то ни было, вам не о чем беспокоиться. Я всегда останусь верным и преданным другом и вашему сыну, и вам. Мне не нужна эта корона.
Анни поджала губы, словно не поверила ни единому его слову.
– Хорошо, молодой человек, – сдержанно проронила она. – Пожалуй, в этот раз вы смогли меня убедить.
И пошла прочь – прямая, черная, похожая на огромную птицу.

Глава 7
Две равноуважаемых семьи

– Это никуда не годится, – сказал Шани и положил перед драматургом исчерканную красным рукопись. – Никуда.
Драматург насупился и гордо вскинул голову. Весь его вид говорил о том, что великий Дрегиль, самый лучший столичный трагик, любит вольнодумно порассуждать о свободе личности, не совсем понимая, что не всякий, кто кричит про свободу, – личность, да и сама по себе свобода положена далеко не всем. В новой пьесе об охоте на ведьм он довольно резко прошелся и по колдовству, и по ересям и еретикам, и едва на персону государя не посягнул. Шани хотел было добавить, что прежний декан за такие писюльки живо бы погнал бумагомарателя пинками на костер, да еще бы и чад с домочадцами прихватил, чтоб ересь не распространялась, но промолчал. Люди искусства – они же как дети, неразумны и обидчивы. С ними надо быть мягким, добрым и понимающим – разумеется, насколько это возможно для дубиноголового душителя свободы, каким Шани представляла вся столичная вольнодумная интеллигенция.
Когда армия Заступника отбыла на юг и в столице воцарились мир и спокойствие, Шани смог наконец приступить к деканским обязанностям. Читая сводки охранного управления, он нарадоваться не мог на свой замысел. На завоевание святыни отправились самые отчаянные и сумасбродные головы, и теперь никто не устраивал дуэлей за искоса брошенный взгляд, не разносил в щепки бордели, пускаясь в загул, и не обрезал бороды ростовщикам, которые отчего-то не желали давать деньги в долг, а потом благополучно о них забывать. В храмах служились напутственные молебны с просьбами облегчить рыцарям Неба дорогу, а податные сословия, кряхтя, лезли в кошельки и вынимали монеты – министр финансов ввел новый налог на содержание священного войска, по счастью не слишком обременительный.
Но в общем и целом дела вошли в привычную колею. Несчастные случаи больше не преследовали государя, и Шани вернулся к своему обычному образу жизни, тихому, спокойному и почти затворническому. Он по-прежнему вел занятия в академиуме, допрашивал ведьм и еретиков, определяя степень их вины и наказания, покупал новые книги в свою библиотеку – словом, не делал ровным счетом ничего предосудительного, однако надежные люди из разных слоев общества докладывали, что о персоне декана инквизиции ходят очень занимательные разговоры. Девушку, с которой Шани появился на балу Встречи зимы, в тот же день определили к нему в любовницы, с уточнением, что это всего лишь одна из множества фавориток, которых к началу календарной весны народ насчитал уже около десятка. Размеры его финансовых сбережений людские языки увеличили настолько, что декан инквизиции превзошел в этом смысле всех сулифатских шейхов. И разумеется, теперь он не был безвестным байстрюком невнятного происхождения: слова государя, сказанные принцу, разлетелись по всей столице и приукрасились до того, что Луша специально отправили на войну, чтобы спокойно переписать указ о престолонаследии и надеть корону на нового члена государевой фамилии. Такое решение владыки, кстати говоря, пришлось жителям столицы по вкусу.
Драматург Дрегиль, в частности, был свято уверен в том, что Шани спихнул брата в поход и примеряет владыческий венец втихаря. Об этом декану донесли не далее как вчера.
– И что вы предлагаете? – заносчиво спросил Дрегиль. – Изуродовать пьесу? Полностью изменить авторский замысел? Раздавить самую суть моего таланта?
– Знаете, нарисовать на мосту срамной уд – это еще не талант, – поддел его Шани. Весной Дрегиль отличился тем, что вместе с товарищем изобразил на разводном мосту через реку Шашунку помянутый выше орган, причем во всех анатомических подробностях. Стоило мосту поднять крылья, как занимательная картина оказывалась напротив окон госпожи Фехель, которая отвергла чувства драматурга: наверно, для того, чтоб гордячка воочию видела то, чего лишилась, и с досады кусала локти до старости. – И, раз уж на то пошло, то в этой пьесе, – он положил ладонь на рукопись и жестко произнес: – Таланта не видно. Замысел вторичен, рифмы плохи. И поверьте мне как специалисту – ведьм ловят совсем не так. Над вами смеяться будут.
На Дрегиля было жалко смотреть. Он кусал губы и готов был совершенно не по-мужски разрыдаться.
– Вы не понимаете, – произнес он хорошо поставленным трагическим голосом. – Все это чушь: рифмы, образы… Важна самая суть, которая поразит зрителя. Я знаю, как достать из их сердец то, что они таят от света.
«Только не смеяться», – подумал Шани и произнес:
– А когда в первом акте со сцены в зал летят портянки – это, простите, из сердец вынуто? И таится от света?
– Ваша неусыпность, – подал голос режиссер и хозяин театра, который сидел чуть поодаль и до этого момента молчал и слушал. – Но что же нам тогда делать? На античные пьесы публика уже не идет. Никому не хочется в сотый раз смотреть, как неистовая Оранда зарубает языческого князя. Я и сам вижу, что наш Дрегиль бездарь та еще, – драматург вскочил и, задыхаясь от гнева, хотел было разразиться проклятиями, но режиссер со свирепым выражением лица показал ему кулак. – Сядь и сиди. Не можешь написать как следует, так послушай. Ваша неусыпность, что вы посоветуете? Актерам не плачено с прошлого месяца, Дрегиль уже обещал им пьесу, и в противном случае они просто разбегутся и разорят меня. Как быть?
И будто бы невзначай он провел рукой по довольно увесистому кошельку на поясе. Дескать, возьми денег, добрый человек, а мы уж тут разберемся и с рифмами, и с портянками. Шани сделал вид, что не заметил его жеста, и спросил:
– Дрегиль, да зачем вы лезете в политику? Знаете прекрасно, что я эти ваши измышления зарублю на корню, а все туда же. Напишите о любви, о страданиях, люди поймут вас гораздо лучше, чем вот это, – Шани перевернул несколько страниц рукописи и прочел навскидку: – «Все душат нашу волю, и слова не дают, а кто захочет правды, того на костер ведут?» И не в рифму, и не складно. И неправда, раз уж на то пошло.
Пьеса была полна подобных перлов. Режиссер басовито захохотал. Дрегиль вконец разобиделся и отобрал рукопись, видимо опасаясь, что ее в итоге определят в отхожее место.
– О любви? – выдавил он. – И что нового можно сказать о любви? Сплошные напластования пошлости и банальщины. Все, что можно, давно сказали античные авторы, а античности народ уже полными ложками поел. Или вы можете подарить мне сюжет?
Шани улыбнулся и потер переносицу, вспоминая: детство, родительский дом, толстая бумажная книга с картинками и голос матери… Картинка оживает, и девушка в белом платье выходит на балкон, а над ней светит полная луна, заливая цветущий сад расплавленным серебром. Девушку ждут…
– Отчего же нет? – сказал он. – Могу. Начать можно примерно так: «Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья».
Режиссер и драматург посмотрели на Шани с одинаково ошалелым выражением, от удивления вылупив глаза и раскрыв рты. Дрегиль слепо шарил в поясной сумке, выискивая клочок бумаги и изгрызенное перо.
– «Друг друга любят дети главарей, но им судьба подстраивает козни, и гибель их у гробовых дверей кладет конец непримиримой розни», – продолжал Шани, с удовольствием наблюдая за эффектом, произведенным его «импровизацией». – Помилостивей к слабостям пера: грехи поэта, то есть ваши, дорогой Дрегиль, выправит игра… Юношу назовите, к примеру, Ромуш, а девушку Юлета. Они любят друг друга, а родители против. В конце пьесы юноша покончит с собой, а девушка умрет от горя. Например.
Режиссер пихнул Дрегиля под локоть.
– Пиши давай! Такой сюжет!
– Ну вот, а вы говорите, что ставить, что ставить, – передразнил Шани. – Идей и сюжетов тысячи, думайте. И обращайтесь: я по долгу службы столько этих сюжетов видел, что Античность мы и догоним, и перегоним.
В это время скрипнула дверь, и в зал заглянул растрепанный гонец инквизиции. Увидев Шани, он сорвал с лохматой головы шапочку с пером и поклонился.
– Ваша неусыпность, простите, что беспокою, – проговорил гонец, – но там ведьму привезли и требуют прямо сейчас ее на огненное очищение отправлять. Дескать, очень зловредная.

* * *

– Бей ее! Бей! Чего смотришь?
Заплечных дел мастер по имени Коваш, огромный, уродливый и угрюмый, мрачно смотрел на крикунов и ничего не делал. Он подчинялся напрямую Шани и без его приказа и пальцем бы не дотронулся до лежащей на полу девушки. Ведьму приволокли родственники скоропостижно скончавшейся почтенной лекарицы Мани, изрядно помутузив девчонку по пути. Сейчас родня толпилась в дверях пыточного зала и советовала Ковашу приниматься за дело, давая практические рекомендации по пыточному ремеслу. Коваш вдумчиво перебирал инструменты в своем ящике и даже не смотрел в сторону советчиков.
– Дядя, а посади ее в железную бабу! И костерком понизу!
– А можно еще вон на ту деревяшку. Как раз пополам растянет.
– Слышь, дядя! А вон теми крюками ее приголубь пару раз! Чтоб неповадно было порчу наводить на порядочных людей!
– Я тебе не дядя, – подал голос Коваш и выразительно посмотрел на самого крикливого советчика. Тот поутих, но вскоре снова принялся рассуждать о том, для чего нужны вон те вилы и вон та распялка, и как бы их применить к наказанию зловредной ведьмы, желательно прямо сейчас.
Войдя в помещение и отряхивая шляпу от мокрого снега, Шани некоторое время слушал эти богоугодные советы, удивляясь народной фантазии и безжалостности, а потом рявкнул:
– А ну вон отсюда все! Устроили тут базар! Вон!
Родственники покойной обернулись и собрались было дружно послать Шани по матери, но затем, увидев под плащом официальную инквизиторскую рубашку-шутру с алыми шнурами и сообразив, что перед ними не абы кто, а серьезная персона, дружно сняли шапки и поклонились.
– А мы ничего, ваша милость, – елейно промолвил один, высоченный крепыш с изъеденным оспинами лицом. Он комкал в руках шляпу и старался не смотреть декану в лицо. – Мы ведьму приволокли. Загубила она мою матушку, гадина. Вон валяется, падаль. Вы уж покарайте тварину по всей строгости закона.
Толпа расступилась, и Шани прошел в допросную. Ведьма действительно лежала на полу и не подавала признаков жизни. Из всей одежды на ней была только драная нижняя сорочка.
Шани присел рядом на корточки и взглянул ведьме в лицо: совсем молоденькая и, если бы не рыжие кудри, красивая. Рыжих он люто ненавидел, и ведьма с таким цветом волос вряд ли могла бы рассчитывать на снисхождение.
В этом смысле Шани не был одинок. В Аальхарне издавна считалось, что Змеедушец, вечный противник и соперник Заступника, был рыжим – и таким цветом волос награждаются его дети на Земле. Среди ведьм, конечно, встречались и блондинки, и шатенки, но рыжеволосых было подавляющее большинство. Протянув руку, Шани брезгливо прижал пальцы к шее девушки – ага, пульс еще прощупывается – и приказал:
– Родичей – вон. Пусть дожидаются официального вызова в суд. А сюда – лекарника, иначе она у нас до дыбы не дотянет.
Медицина Аальхарна, тем более для колдунов и еретиков, была скорее карательной, чем действительно способствующей выздоровлению. Впрочем, пока Шани пил традиционную чашку кевеи и отогревался после мокрой метели на улице, инквизиционный лекарник сумел быстро обработать ссадины девушки и привести ее в сознание. Коваш умело закрепил ведьму на горизонтальном станке – она уже поняла, куда попала, и ее симпатичное личико превратилось в застывшую маску ужаса. Отставив чашку, Шани подошел к станку и ласково спросил:
– Как тебя зовут, девица?
– Дина… – прошептала девушка. В огромных черных зрачках отражался свет факелов вперемешку с животной паникой. – Дина Картуш.
– Картуш, Картуш… – припоминал Шани, пролистывая кое-как составленный протокол задержания. По нему выходило, что почтенная Маня вчера назвала рыжую проклятой тварью, а сегодня уже отправилась в добрые руки Заступника на небеса. По мнению родни, малефиций был налицо. По мнению аальхарнского судебного производства – тоже. – Это не тот ли Картуш, который служит архивариусом собора Святой Троицы?
– Да, это мой отец, – пролепетала ведьма. Шани усмехнулся: вот тебе и две равно уважаемых семьи. А Дрегиль жалуется, что ему сюжеты неоткуда брать. Надо устроить его писарем в инквизиционную канцелярию: он тогда и правда станет первым столичным трагиком. Конечно, если у него останется время на творчество.
– Я его знаю, очень достойный человек, – похвалил Шани и сделал знак Ковашу.
Тот прекратил копаться в своем ящике и извлек из него зубастые клещи. Для пущего антуража, подумал Шани, они должны быть ржавыми и с застывшими потеками крови, но палач содержал инструменты в образцовом порядке и никогда бы не допустил ничего подобного. Дина покосилась в сторону Коваша и сдавленно вскрикнула.
– Я не собираюсь тебя истязать, – заверил Шани и с некоторым цинизмом добавил: – Больше необходимого. Говори правду, и я обещаю снисхождение к твоей бедной душе. Итак. Что вчера произошло между тобой и почтенной Маней?
Коваш слегка сжал клещами плечо девушки, и та закричала так, словно ее кромсали тупой пилой. Шани посмотрел, не сильно ли надавил палач: не сильно, даже кровь не выступила. Коваш с виду был страшнее, чем на деле.
– Повторяю. Что произошло между тобой и старухой?
– Больно… – простонала Дина, и по ее щекам полились слезы. – Не надо, пожалуйста… Я все расскажу, только не мучьте.
Шани кивнул, и Коваш убрал клещи. На плече стремительно наливались синяки. Ведьма всхлипывала.
– Слабые ведьмы пошли, – пробасил Коваш. – Не то что в старые времена, помните? Я, бывало, дыбу на третью степень закручиваю, а она знай себе песни поет да плевать на всех нас хотела.
Несмотря на старое знакомство, заплечных дел мастер всегда обращался к Шани только на «вы» из уважения к статусу и знаниям.
– Раньше были времена, а теперь мгновения, – задумчиво произнес Шани и будто невзначай похлопал ведьму по раненому плечу; та взвизгнула. – Слушаю тебя, девица.
Собственно говоря, он не узнал ничего нового. Да, вчера на лестнице в подъезде почтенная Маня обругала девушку последними словами, но Дина ничего не ответила, и Маня ушла к себе, а рыжая – к себе: почтенная лекарица при всякой встрече полоскала Дину на все лады, так что подобное обращение девице давным-давно было не в новинку. Утром Маня умерла, потом собралась родня и быстро нашла виновную. Чего там было искать-то – соседняя дверь. О ссорах Мани и Дины все прекрасно знали. Отец пробовал заступиться, но куда ему одному против пяти Маниных сыновей. И вот Дина здесь, но в этом нет ее вины, потому что она никогда и никому не делала ничего плохого. Шани слушал, и что-то мешало ему сделать окончательный вывод о виновности рыжей. Более того – он отчего-то не мог продолжать допрос. Ведьму следовало изучить на предмет виргинального состояния, побеседовать о связях с Погубителем рода человеческого, однако Шани смотрел на перепуганную измученную девчонку и понимал, что не сделает ничего предписанного протоколом.
Я словно опять стою на табуретке с петлей на шее, подумал он вдруг, а сиденье вырывается из-под ног, и я падаю.
Не самое приятное ощущение. Непонятно даже, откуда и почему взялось.
– Понятно, – сказал наконец Шани, закрывая папку с протоколом. Будем считать, что Заступник завещал быть милостивым к ближнему, и сегодня юная ведьма легко отделалась. – Коваш, снимайте ее и тащите в камеру. Тело старухи уже доставили на вскрытие?
Коваш утвердительно качнул головой и принялся снимать ведьму со станка. Вопросов по поводу несоблюдения процедуры допроса он не задавал, будучи искренне убежденным в том, что начальству лучше знать, какой подход избрать к ведьме. Дина безучастно смотрела в сторону, и Шани словно прочел ее скомканные усталые мысли: это все потому, что я рыжая. Никогда мне не везло.
В коридоре его встретил архивариус Картуш – маленький и жалкий, с перевязанной головой и свежим синяком под глазом. Когда-то дорогой, а теперь уже изрядно заношенный плащ был накинут поверх незатейливого домашнего одеяния. Архивариус кинулся к инквизитору и упал на колени, загораживая проход.
– Моя Дина, – причитал Картуш, – моя девочка!.. Ваша неусыпность, всеми святыми клянусь, она не ведьма. Она ни в чем не виновата!.. Пожалуйста, помогите нам…
Из рукава его плаща словно случайно вывалился тряпичный сверток. Светлая ткань развернулась, и Шани увидел «Семь юдолей скорби» – бесценное издание еще языческих времен и в отличном состоянии – даже позолота на корешке не стерлась, а некоторые листы, судя по всему, так и не разрезали.
Настолько дорого жизнь ведьмы ни разу не выкупали. Шани подхватил архивариуса под мышки и осторожно поставил на ноги.
– Картуш, успокойтесь, пожалуйста, – произнес он как можно более спокойно и мягко. – Что у вас с головой?
Архивариус слепо дотронулся до перевязки, словно никак не мог взять в толк, что Шани имеет в виду, но потом вроде бы опомнился, и его заполошеный взгляд относительно прояснился.
– А, это… Это меня Гнат приложил, когда я дочку закрывал. Ваша неусыпность, она ни в чем не виновата. Я жизнью клянусь, душой своей клянусь, – архивариус дрожал от волнения и то сплетал пальцы в молитвенном жесте, то опускал руки. Он, похоже, даже не понимал, где находится и что говорит. – Дина у нас одна, мы бы знали, если что-то такое, если какое-то ведьмовство… Я бы не знал, так мать бы точно…
Шани нагнулся и поднял книгу. Завидное приобретение, он давно выискивал именно это издание. Взятки инквизиторам – давняя и освященная веками традиция, тот же Валер, к примеру, регулярно находит в коридорах то кошельки с деньгами, то свертки с важными предметами обихода, только Шани принципиально не брал взяток. Он протянул книгу архивариусу и произнес:
– Вы уронили.
Архивариус взял книгу и расплакался. Шани искренне ему сочувствовал, вот только ведьма была рыжей…
А что с того, мрачно произнес внутренний голос. Ты отправишь ее на костер просто потому, что цвет волос этой несчастной девчонки совпадает с цветом волос твоей мачехи? Перестань, это же смешно!
– Посмотрим, – глухо сказал Шани и провел ладонью по лицу. – Посмотрим, может, что-то и получится.

* * *

Несмотря на позднее время, академиты были в полном инквизиторском облачении, бодры и готовы преследовать ересь отсюда и до края света. Шани смотрел на них с гордостью: и ведь не подумаешь, что всего-то четверть часа назад храпели в своих кроватях на сто мелодий, цепные псы Заступника. Все они смотрели на Шани с восторженным азартом погони в глазах, горя желанием атаковать, догонять и безжалостно рвать на части – чтоб белая пена бешенства срывалась с губ, чтоб клочья шкуры и мяса летели во все стороны, чтоб еретик больше никогда не поднялся.
Действительно псы, подумал Шани и произнес:
– Что главное для инквизиции?
– Искоренение греха! – дружно откликнулись академиты.
– Верно. Отношение к еретику?
– Любим грешника, ненавидим грех, ищем истину!
– Прекрасно, – кивнул Шани. – Итак, дети мои, хотели настоящее дело и настоящую ведьму – так получайте. Женщина, семьдесят восемь лет, скончалась вчера. Причина: изношенность сердечного клапана, протоколы осмотра и вскрытия перед вами. Подозреваемая, – он специально назвал ведьму подозреваемой, а не виновной, – Дина Картуш, восемнадцать лет, за день до смерти поссорилась с жертвой. Вперед. Анализируйте документы, читайте протокол вскрытия, я жду ваших выводов.
За окном исходила метелью глухая весенняя ночь. Фонари были погашены, и казалось, что за окнами бушует великое ничто, мировой океан пустоты, из которого божественная воля еще не извлекла твердь земную и небесную. Шани стоял у окна и смотрел то на заснеженную улицу, то на академитов, которые шустро перелистывали выданные им документы и спорили вполголоса о том, как именно наводится сердечная порча.
Дина Картуш сейчас валялась на лавке в подвале инквизиционной тюрьмы. Отвратительное место, способное сломать даже самого сильного человека: холод, сырость, грязь, крысы, которые чувствуют себя там полноправными хозяевами. Если дочь архивариуса переживет эту ночь и не умрет от стыда, горя и омерзения (а такие случаи в практике Шани тоже бывали), то выйдет оттуда совершенно другим человеком. Шани поймал себя на неожиданной мысли о том, что хочет ее освободить. Он с трудом подавил позыв спуститься вниз и открыть дверь камеры, чтобы взять рыжую девчонку за руку и вывести в эту метельную ночь – пусть идет своей дорогой и не попадается больше ему на глаза. Ему бы никто не помешал. А родственники покойной лекарицы… Попробовали бы они только рот раскрыть: вот их бы Шани с удовольствием отправил в тюрьму. Всем гуртом в одну камеру, посидели бы, как пауки в банке, да погрызли друг друга.
– Ваша неусыпность, – окликнула его Хельга. – А обыск в доме делали?
– Протоколы в папке справа, – указал Шани, и академиты, сбивая друг друга с ног, кинулись в указанном направлении. Некоторое время Шани слушал их спор по поводу того, можно ли считать стальную булавку для волос предметом малефиция, и довольно улыбнулся, услышав правильный вывод.
Метель усиливалась. Весна, похоже, не слишком торопилась в столицу.
– Мы готовы, – сказал Михась. Шани одобрительно кивнул.
– Выводы?
Михась смущенно помолчал, а потом произнес:
– Наставник, получается, что девица Картуш невиновна. Во-первых, возраст жертвы. Лекарник прямо и открыто удивляется, что покойница с таким сердцем дожила до столь преклонных лет. Оно ведь можно и от естественных причин умереть, правда? Во-вторых, по осмотру тюремного лекарника, подозреваемая невинна. А этого не может быть, если она заключала договор со Змеедушцем. Известно, как и чем его ведьмы подписывают. А в-третьих, злокозненные и злонамеренные предметы при обыске не нашли.
– Тогда кто она? – спросил Шани.
– Просто несчастная, которая оказалась в неподходящем месте и в неподходящее время, – откликнулась Хельга, не сводя с Шани пристального взгляда. – Наставник, вы снова нас проверяете?
– Ни в коем случае, – твердо сказал Шани. – Завтра официальное судебное заседание, и я называю ваши имена в составе следственной комиссии. Итак. Ваше решение было беспристрастным, основанным на фактах и свободным от предубеждения?
Академиты утвердительно кивнули. Ребята, вы не представляете, как сильно мне помогли, подумал Шани и произнес:
– Тогда не смею вас задерживать. Заседание завтра… вернее, уже сегодня, в десять утра. Доброй ночи, господа.
Негромко переговариваясь, академиты подались к выходу. Шани устало опустился в свое рабочее кресло и закрыл глаза, решив, что ехать домой отдыхать уже нет смысла. Близится утро, несмотря на непроницаемый глухой мрак за окном, скоро будочники начнут бить в железо, и в храмах зазвучат первые колокола, собирая верную Заступникову паству на первую молитву. Он сможет вздремнуть и здесь.
Кто-то дотронулся до его руки. Шани открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Хельгу.
– Наставник, с вами все хорошо? – спросила она. Шани потер переносицу и утвердительно кивнул.
– Да, Хельгин. Все в порядке, – помолчав, он добавил: – Спасибо за заботу.
Хельга выпрямилась и отступила в сторону. Казалось, она хотела спросить о чем-то еще, но не решалась. В неверном свете факелов (Шани давно хотел заменить их обычными люстрами со свечами, но традиция оставалась традицией) ее лицо казалось изменчиво зыбким – лицом незнакомки, русалки под толщей зеленой воды.
– Ас тобой все хорошо? – спросил Шани, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно мягче. Не вышло.
– Я не знаю, – промолвила Хельга со странной тоской. – Правда не знаю.
Она просто девушка, которая занята неженским делом, пришло на ум Шани. Наравне со своими сокурсниками она изучает протокол пыток злокозненных ведьм и еретиков, разницу между прямым палаческим ножом и лезвием для срезания жира, учится, как пытать так, чтобы еретик продержался в сознании максимально долго, – и не падает в обморок, и держится на ногах тогда, когда ее товарищей начинает тошнить от увиденного. Хельга молчала, низко опустив голову, и Шани вдруг физически ощутил всю полноту ее печали и одиночества.
– Что я могу для тебя сделать? – спросил он. Хельга пожала плечами.
– Не знаю. Мы с вами не разговаривали с начала зимы, – она шмыгнула носом и опустила голову еще ниже.
Да она плачет, внезапно понял Шани и поднялся с кресла. По щекам Хельги действительно стекали слезы. Нахмурившись, она провела по лицу рукавом и сказала:
– Ну вот. Простите меня, я не должна…
Шани вздохнул и обнял ее. Хельга уткнулась влажным горячим лицом ему в грудь, и он внезапно подумал, что внешний и внутренний миры готовы рухнуть и похоронить его под обломками.
* * *
Судебные заседания инквизиции всегда привлекали значительное внимание горожан. Особенных развлечений, к тому же бесплатных, у жителей столицы было не так уж и много, поэтому посмотреть на суд над ведьмой всегда собиралась уйма народа. Зрелище действительно было и впечатляющим, и поучительным; сидя на скамье обвинителей, Шани постоянно ловил на себе заинтересованные взгляды зрителей, толпившихся на балконе и в дверях. Академиты из инквизиторской коллегии, нарядившиеся в торжественные бело-красные мантии, выглядели строго и при этом эффектно, а Хельга, которая вызвалась в помощницы декана и сейчас сосредоточенно раскладывала документы в нужном порядке, казалась самим воплощением правосудия. Шани заметил, что несколько девиц из простонародья, едва не падая с балкона, натуральным образом строили ей глазки. Хельга смотрела на них исподлобья, и эта холодность со стороны красивого юноши распаляла девиц еще больше. Они даже посылали ей воздушные поцелуи, на которые Хельга только хмурилась, отводя взгляд.
Никакой защиты ведьмам не полагалось. Раньше она, разумеется, была, но сорок лет назад Младич, тогда еще энергичный и безжалостный, обвинил адвокатов в пособничестве еретикам, так что в судебный протокол были внесены соответствующие изменения. Шани смотрел, как свидетели занимают места в своем ряду, и думал, что у Дины Картуш нет никаких шансов против этой дружной компании. Сыновья покойной, соседи, два каких-то ухмыляющихся молодчика – все они были настроены уничтожить рыжую. Шани и сам мог бы оказаться среди них, вот только цвет волос – слишком слабая улика. Вообще не улика. Табуретка скользила под ногами, готовясь упасть; Шани сцепил пальцы и стал молиться.
В Бога он не верил. Молитвы просто помогали ему сосредоточиться и обрести внутреннее равновесие, а большего от них и не требовалось.
Дину привели в зал суда последней и усадили на лавку. Рядом с ней встали два охранника – такие свирепые и так серьезно вооруженные, словно насмерть перепуганная рыжая девчонка, дрожавшая от ужаса, могла бы тут разорвать всех голыми руками. Сквозь прореху в рукаве скварны, ритуального обвинительного халата, виднелись кроваво-черные пятна синяков, оставленные вчерашними клещами. Шани поднялся со скамьи обвинителей и подошел к Дине.
Растрепанная и измученная, она едва не падала в обморок от страха и посмотрела на него так, как могло бы смотреть загнанное в ловушку животное. Ведьмы и раньше смотрели на него с тем же выражением смертной муки, но сейчас ощущения были немного другими – он даже не мог сказать точно, какими именно. Он словно чувствовал, что Дине суждено сыграть определенную роль в его судьбе – не сейчас, конечно, а намного позже.
Все-таки надо было зайти к ней раньше. Просто побыть рядом, поговорить, утешить…
– Доброе утро, девица Картуш, – мягко сказал Шани, присаживаясь на скамью рядом с ней. – Как вы?
От девушки разило спертой тюремной вонью, но больше всего – страхом. Паническим ужасом умирающего животного на бойне.
– Рука… болит, – хрипло прошептала Дина. Шани сочувствующе кивнул.
– Жалобы на дурное обращение есть?
Дина отрицательно качнула головой. Даже если жалобы и были, то что они смогли бы поменять? Убрать крыс и вшей из камер? Смягчить злобу тюремщиков? Шани и сам понимал, что задает эти вопросы просто для проформы, и Дина понимала, что не будет рассказывать ему о страшной ночи в тюрьме и о том, о чем она думала и плакала, лежа на грязной скамье и глядя в потолок.
– Суд будет к вам справедлив, – пообещал он и отправился на свое место. В это время по условленному знаку вскричали трубы, и в зал вошел судья. Заседание началось.
Служитель ударил в небольшой колокол, призывая собравшихся к тишине и порядку. Зал умолк. Шани взял свою папку и вышел на помост обвинителя, поймав среди зрителей невидящий мертвый взгляд архивариуса Картуша.
– От имени инквизиции и честного аальхарнского народа я обвиняю эту женщину, Дину Картуш, в колдовском нечестии, напущении смертной порчи на почтенную лекарицу Маню и еретическом безверии, – весомо произнес он. Дина вскрикнула, словно раненое животное, и закрыла лицо ладонями. – Мы выслушаем свидетелей и показания инквизиционной коллегии и придем к справедливым выводам.
Свидетелей было много. Одной только Маниной родни пришло больше двух дюжин. Судья вызвал старшего сына, который долго и в подробностях рассказывал о том, сколько вреда причинила Дина их семейству. Упоминался тут и порошок из костей заложного покойника, который злодейским манером подсыпали под порог, чтобы страждущие обращались к другой лекарице, и отвар из крыльев летучих мышей, отловленных в Ипатьеву ночь, чтобы Маню одолела боль в суставах, и даже свеча из жира повешенного душегубца, которую проклятая ведьма однажды подарила старухе, а та по доброте душевной и неведению приняла. Казалось, зрители внимали рассказу не дыша, с открытыми от удивления и испуга ртами, не забывая время от времени сплевывать на сторону и обводить лица кругами, чтобы отогнать нечистого. Никто не сомневался, что злокозненную тварь следует сжечь прямо сегодня – можно даже из зала суда не выводить. Шани выслушал свидетеля, сделал какие-то пометки в своих бумагах и спросил:
– Позвольте осведомиться, уважаемый Груш, а чем порошок из костей покойника отличается от порошка для травления крыс?
«Уважаемый Груш» только глазами захлопал и выдавил из себя нечто невнятное. Шани улыбнулся.
– На вид они совершенно одинаковы. Даже я вот так сразу не различу, а у меня все-таки есть в этом кое-какой опыт. Требуется лекарский анализ, и это дело не одного часа. Вы его проводили?
В зале раздались смешки.
– Далее. Отвар из крыльев летучей мыши. Вы сами видели, как обвиняемая его варила? Как это происходило и где?
Внятного ответа не последовало. Груш помалкивал, постепенно понимая, что сболтнул лишнего. Шани торжествующе улыбнулся и задал третий вопрос:
– Если вы видели свечу из жира повешенного, сильнейший предмет малефиция, то почему не донесли об этом сразу? Почему позволили вашей матушке принять сей злокозненный дар? Либо вы покрываете ведьму, либо тут кто-то очень сильно врет.
Зрители в зале уже хохотали в голос. Архивариус Картуш тоже слабо улыбнулся. Хельга смотрела на Шани с таким восторгом, словно он был не человеком из плоти и крови, а небесным духом.
Ненадежного свидетеля отозвали, и тот, со стыдом опустив голову, сел рядом с братьями, интересуясь тем, какое наказание инквизиция дает за лжесвидетельство в суде. Судья постучал по столу молоточком и вызвал нового представителя обвинения: темноволосого красавца-усача в дорогом камзоле и плаще на меху. В зале тотчас же заинтересованно зашушукались: девицы и дамы любопытствовали по поводу семейного положения столь привлекательного в матримониальном отношении свидетеля. Сокрушитель женских сердец смущенно рассказал, что в прошлом году хотел достойно посвататься к Дине, но она…
– Вранье! – воскликнула рыжая и вскочила со скамьи. Охранники тут же бросились на нее и скрутили руки за спиной, но Дина не переставала кричать: – В углу он меня зажал! Известно чего хотел, паскуда! Не слушайте его!
Шани сделал знак, чтобы ее отпустили, и, дождавшись, когда Дина снова сядет на свою скамью, произнес:
– Продолжайте, господин Селер. Итак, вы хотели на ней… хм, жениться. Что же сделала обвиняемая?
Усач густо покраснел и выдавил:
– Ваша милость, можно на ухо? Людей стыдно.
Шани глумливо усмехнулся и подошел к свидетелю.
Тот помолчал, развел руками и пробормотал:
– Ну, собственно, все… Вообще все.
Шани вскинул брови и спросил тоже шепотом, но так, что услышали все собравшиеся:
– Совсем все? Почернело и отвалилось?
Зрители утробно расхохотались и не успокаивались несколько минут. Судья застучал в колокольчик, призывая собравшихся к порядку, и очень строго посмотрел в сторону декана инквизиции, словно не мог понять, почему он превращает судебное заседание в балаган. Когда зрители утихли, отирая слезы, то усатый Селер проговорил:
– Нет, не отвалилось, сохрани Заступник. Но… отказывает в работе. Я и так и этак, а оно вот как-то… никак, в общем.
По залу снова пронеслись смешки. Шани отошел от свидетеля и занял свое место.
– Что же вы, здоровый мужчина в самом расцвете возраста и сил, говорите о вашем горе только теперь, когда едва ли не год миновал? Я бы на вашем месте кинулся в инквизицию после первого же отказа в работе. Это не шутки, это злейший малефиций, – усач промолчал, и Шани произнес: – Странное что-то творится нынче со свидетелями. То они безбожно врут, то фантазируют, то чего-то недоговаривают.
Среди свидетелей возник шум, и две раскормленные девахи в кокетливых белых чепцах стряпух, отмахнувшись, пересели к зрителям, явно не желая, чтобы из них делали посмешище или превращали в обманщиц на глазах честного народа. Убедившись, что больше свидетелей нет, Шани сделал знак Хельге, и та вышла вперед – зачитывать официальное заключение инквизиторской коллегии. Зрители затихли, боясь пропустить хоть слово. Шани затылком чувствовал горящий взгляд архивариуса.
– Лекарская комиссия в составе трех лейб-лекарей и декана инквизиции лично осмотрела тело покойной и пришла к заключению, что смерть почтенной Мани происходит от естественных причин в силу значительной изношенности сердечного клапана. Результаты тщательного обыска в доме обвиняемой не обнаружили злодейственных предметов, которые могут быть использованы в целях малефиция и ворожбы. Свидетели признаны ненадежными и не заслуживающими доверия.
Дина подняла голову и с лихорадочной надеждой посмотрела сперва на Хельгу, а затем на Шани. Он откинулся на спинку скамьи и бездумно чертил какие-то каракули на листке бумаги.
– Сим официально заявляется, что инквизиция считает девицу Дину Картуш невиновной по всем предъявленным обвинениям и не имеет к ней более никаких вопросов. Честь и доброе имя девицы следует считать восстановленными. Всякий, кто будет называть девицу Картуш ведьмой в связи с этим конкретным случаем, подлежит судебному преследованию за клевету. Следственные расходы предписано взыскать с обвинителей в равных долях. Дано и подписано: члены инквизиционной коллегии, декан Шани Торн, секретарь Хельгин Равиш.
Зрители застыли, кажется даже боясь дышать. На людской памяти это был первый случай оправдания подозреваемой в ведовстве. Все когда-то бывает в первый раз, подумал Шани и вопросительно посмотрел на судью. Тот опомнился, стукнул молоточком о подставку и произнес:
– Дело закрыто. Подсудимая объявляется невиновной.
Охранцы, караулившие Дину, опустили свои пистоли, а девушка внезапно выбежала в центр зала и, бросившись на шею Шани, крепко поцеловала его и разрыдалась. По залу пронесся общий восторженный вздох. Честный судия и оправданная добродетель, устоявшая перед кознями врагов, – пожалуй, у Дрегиля появился очередной сюжет для драмы.
– Спасибо, – прошептала Дина сквозь слезы, оторвавшись от его губ. – Спасибо вам огромное… Храни вас Заступник.
Шани тоже обнял ее и быстро шепнул на ухо:
– Уезжай. Сегодня же. Как можно дальше. Я не смогу отпустить тебя дважды.
Раздался грохот и короткое нецензурное восклицание – это Хельга выронила свою папку. Отстраняя освобожденную ведьму, Шани подумал, что стоило бы обернуться к Хельге, но не обернулся.
Архивариус Картуш скатился со зрительских рядов и кинулся к дочери, а судья, с лица которого до сих пор не сошло выражение искреннего недоумения, поманил Шани. Взяв со стола стопку бумаг по делу, Шани подошел к судье и сказал:
– Интересное дело, правда?
Судья только руками развел. Парик на его голове сидел криво.
– Я спрошу только одно, ваша неусыпность, – промолвил судья. – Вы уверены… в приговоре?
Шани утвердительно кивнул.
– И так теперь будет всегда? – В голосе судьи звучал отчетливый испуг. Наверняка дрожал от страха, что злокозненные ведьмы сумеют убежать от правосудия. Шани усмехнулся и ответил уклончиво:
– Будет видно.
Потом, передав документы в архив суда, Шани уселся в карету, чтобы отправиться-таки домой, и на сиденье обнаружил «Семь юдолей скорби». Решив, что после вынесения приговора это уже не взятка, а подарок, он постучал в стену, приказывая трогаться, и с удовольствием раскрыл книжку на первой странице.
А молодые академиты отправились в Халенскую слободу – успешное завершение своего первого дела следовало отметить так, чтобы как минимум до завтра не держаться на ногах. Хельга угрюмо шагала следом за сокурсниками и не принимала участия в общей оживленной беседе, ограничиваясь только кивками и угуканьем под нос. Когда вся компания обосновалась в одной из многочисленных слободских таверн и румяная улыбчивая хозяйка выставила на стол первые высокие кружки пенного, Хельга подумала, что ей впервые в жизни хочется напиться, да как следует, до беспамятства, чтоб хором с сокурсниками орать матерные песни, от которых даже у пиратов сворачиваются уши в трубочку, подраться с кем-нибудь и под занавес заснуть где-то в канаве. Для этого у нее был повод.
– Ну что, братья? – провозгласил Левко, великий знаток и практик борьбы с зеленым змием, и поднял свою кружку. – За искоренение ересей, за правду, за нашу работу, ура!
– Ура! – дружным хором возгласили академиты и застучали ладонями по столу.
– За декана нашего и наставника, дай ему Заступник здоровья, чин побольше да перину помягче, ура!
– Ура!
Хельга недовольно присоединилась к общему хору.
– За нас, молодых, отважных и умных, чтоб нам впредь вся работа бархатом была, ура!
Академиты поддержали тост еще громче и захлопали в ладоши так, что у Хельги заложило уши. Хозяйка сноровисто выкатила еще одну бочку пива, видя, что у молодых людей намечается знатная пирушка. Михась бросил ей несколько золотых монет, и на столе мигом возникла сытная закуска, пиво в кружках обновилось, а поодаль замаячили раздатчицы с кухни, которые бросали на академитов многообещающие взгляды. Хельга лихо осушила вторую кружку, и хмель ударил в голову и заключил ее в тяжелые объятия от макушки до пяток, а грустные мысли отступили на задний план.
В конце концов, какое ему до нее дело? Таких, как Хельга, девчонок у его неусыпности декана – на монетку пучок, и если за три года обучения он не заметил, что с него глаз не сводят, то вряд ли что-то увидит и поймет теперь. Через два месяца итоговые экзамены, а потом Хельгу распределят куда-нибудь в загорскую глушь, она где-нибудь затеряется по пути, чтобы потом появиться уже в женском облике, и они никогда не увидятся. Стоит ли переживать, если можно просто потерпеть, а потом все забудется. В конце концов, деревенская соплячка не ровня сыну государя: в слова Миклуша Хельга искренне верила.
Она никогда не чувствовала себя настолько одинокой. Никогда.
– Хельгин, брат, что такой надутый? – Левко от души хлопнул Хельгу по спине так, что она едва не подавилась хвостом сушеной рыбы. – Или делом недоволен, или какая зазноба на уме?
Хельга мрачно посмотрела на него и ничего не ответила.
– Оставь ты, – подал голос Алек, угрюмый молчун и лучший ученик на их курсе. Иногда Хельга ловила на себе его пристальный, пронизывающий взгляд и начинала думать, что разоблачена. Как, например, сейчас: Алек смотрел тяжело и внимательно, словно готов был протянуть руку и ткнуть в Хельгу палец: девка! Девка переодетая. Однако Алек сказал только: – Хельгин парень молодец хоть куда.
– А я что? – Левко расплылся в улыбке и поднял третью кружку. – Славный парень, и декан его отличает. За Хельгина, чтоб ему всего прибавилось – ура!
– Ура! – взревели академиты, и Хельга выдавила тихую улыбку. Сокурсники ее и в самом деле любили – она удивилась, заметив это. Надо же, считают славным парнем и хорошим другом – а ведь поволокли бы на костер, узнай, что она девушка. Или сперва в койку – она прекрасно понимала, что на уме у молодых парней не только учеба.
Хельга отпила из кружки и посмотрела по сторонам, ощутив внезапный отчетливый дискомфорт, словно кто-то внимательно разглядывал ее исподлобья. В таверне были и выпивохи, которым безразлично, в какой день и час заливать глаза, и вполне себе благообразные господа, что пришли сюда перекусить, временно отложив дела; в углу вяло лупцевали какого-то морячка с невообразимыми татуировками на мосластых пальцах, а у противоположной стены сидел высокий мужчина в грязном засаленном плаще и, судя по наклону головы, скрытой под капюшоном, смотрел как раз в сторону Хельги. На столе перед ним стояло не пиво, как у всех посетителей таверны, а бутыль неплохого вина. Семь монет за бутылку, прикинула Хельга. Обеспеченный господин…
Хельга поежилась. Кто это и что ему надо? Отчего-то ей вдруг стало очень не по себе, а выпитое сделало девушку слабой и не способной дать отпор в случае нападения. Хельга обернулась к окну – там снова началась метель, и она могла бы этим воспользоваться. Отодвинув кружку, она поднялась с лавки и взялась за плащ.
– Хельгин, друже, ты куда?
– Только начали потеху-то!
– До ветру, – ответила Хельга хриплым баском и накинула плащ. – Без меня не продолжайте.
Выскользнув через боковую дверь и оказавшись на слободских задворках, Хельга прошла вдоль выщербленной стены кабачка и спряталась в крошечном отнорке, на всякий случай приведя потайной кинжал на запястье в боевое положение.
Ее расчет оказался верным. Спустя считаные минуты дверь со скрипом отворилась, и в проулок выскользнул незнакомец в плаще. В руке он держал обнаженную боевую саблю. Хельга едва удержала испуганный возглас. Откинув капюшон, незнакомец огляделся, и Хельга узнала в нем Грега Симуша. За время, прошедшее после бала, он утратил значительную долю своего блистательного лоска и теперь выглядел так, словно был вынужден терпеть изрядные лишения и утраты.
– Выходи, мальчик, – холодно позвал он. – Есть разговор.
Вот и конец, обреченно подумала Хельга. Симуш сделал шаг вперед.
– Или ты все-таки девочка? Выходи, рассекреченный хитрец, выходи. Мы просто побеседуем. Да не бойся, больно не сделаю.
Хельга выпрямилась и сделала шаг из своего убежища. На обязательных занятиях по фехтованию она достигла определенных успехов, но что сейчас ее хлипкий кинжальчик перед саблей отличного бойца? Оставалось надеяться, что кто-нибудь из посетителей таверны выйдет на улицу до того, как Симуш покромсает ее на ломти.
– Як вашим услугам, сударь, – со спокойным достоинством промолвила Хельга, хотя это спокойствие стоило ей немалых сил. Сейчас ей больше всего хотелось удрать со всех ног да подальше. – Чем вам может помочь младший инквизитор?
Симуш глумливо усмехнулся и сбросил плащ в сугроб. Сабля в его руке описала традиционный полукруг – приглашение к дуэли. Хельге оставалось либо спасаться бегством, либо принимать приглашение. Она бы и убежала – да ноги с перепугу отнялись.
– Сударыня, – сказал Симуш, делая шаг вперед. – Я не хочу загонять вас в угол. Вы гораздо лучше смотритесь в других позициях, – движение его руки было обманчиво легким, но Хельга едва успела отпрыгнуть от смертоносно блеснувшей почти у лица сабли и чуть не упала, поскользнувшись на мокром снегу. – Отвечаете на вопросы – и спокойно уходите домой.
– Джентльменам не к лицу такие речи, – заметила Хельга, выбрасывая из рукава кинжал. Драться – так драться.
– Так и вы не дама, если судить по вашей одежде. Не слышал, что в инквизицию стали принимать девушек. Или вы просто личная игрушка господина декана? – цинично ухмыльнулся Симуш, и лезвие сабли снова прошило воздух на ничтожном расстоянии от лица Хельги, покрасневшей от стыда. Он играет со мной, а потом убьет, с какой-то простой ясностью поняла Хельга и отпрянула в сторону. – Итак, первый вопрос. Твой хозяин действительно наследник Миклуша?
– Не знаю. Может, да. А может, нет. Государь прикажет – дураки найдутся, – сказала Хельга, прикидывая вероятные пути для отступления. Симуш перегораживал выход на улицу, а за спиной был тупик. И из кабачка, как нарочно, никто не выходил проветриться. Однокурсники сидят там и знать не знают, что Хельгу сейчас будут убивать. Медленно, с умением и вкусом убивать.
Симуш криво ухмыльнулся. Клинок взлетел, и на этот раз Хельга не успела увернуться. Лезвие распороло плащ и рукав рубашки, и предплечье словно пламенем обожгло. Хельга вскрикнула от боли и увидела, как на снег упали алые капли. Это моя кровь, отстраненно подумала она. Моя кровь…
– Второй вопрос, – продолжал Симуш. – Торн заинтересован в том, чтобы занять престол Аальхарна?
Вот в чем дело, подумала Хельга. Зачем тащиться за принцем в дальние края отвоевывать святыню, которой, возможно, и на свете нет, когда в столице есть другой наследник, и лучше вовремя прибиться к нему?
– Ищете местечко потеплее? – Она вложила во фразу весь сарказм, на который была способна. Рукав тяжелел, медленно пропитываясь кровью.
Симуш широко улыбнулся и развел руками.
– Я укоротил бы вам язычок, дорогая, – произнес он, – но, наверно, будет проще укоротить вас на голову. Передайте вашему господину, что у меня есть для него маленький, но очень ценный подарок. Если он успеет вовремя его получить, то вместе с подарком получит и корону.
Сабля сверкающим лучом прошила метель, и Хельга почувствовала, как металл входит в грудь чуть ниже правой ключицы.
– Принц не поехал в сулифаты, – услышала она и, покачнувшись, рухнула на колени в снег. – Он в столице.
И стало темно.

Глава 8
Лед и мрамор

Перед отправкой в Туннель Саша получил положенный ссыльным пакет Милосердия, в котором, помимо виброножа, фильтра для воды и недельного запаса синтетического продовольствия, находился еще и АПХ-24, аппаратная полевая хирургия – прибор, способный быстро залечить перелом или зашить рану. Со временем без подзарядки он практически вышел из строя, но для того, чтобы заштопать раны Хельги, энергии у него еще хватало. Бледно-голубой луч полз по коже, спаивая рваные края и оставляя после себя тонкую розовую полосу шрама. Хельга была без сознания, и Шани решил, что так даже лучше: не будет задавать лишних вопросов по поводу вибрирующей пластины.
Если что, он назовет свой прибор ковчегом с мощами святого Елета Исцелителя. И врать особо не придется.
Насмерть перепуганные академиты хотели было везти Хельгу в лекарский комплекс при инквизиции, но Шани запретил и, устроив раненую девушку прямо на полу собственного кабинета, запер двери и принялся за дело. Прибор нервно попискивал, сообщая о том, что заряд у него на исходе, но работа была почти завершена, и Хельга глубоко вздохнула и шевельнулась, приходя в сознание. Нажав на точку выключения, Шани убрал прибор в карман, намереваясь потом утопить его где-нибудь в болоте, и похлопал Хельгу по щекам.
– Хельгин, проснись.
Девушка вздрогнула и, открыв глаза, несколько мгновений смотрела на него тихим непонимающим взглядом, а потом встрепенулась и воскликнула:
– Наставник, принц в столице! Он никуда не уехал!
Она осеклась и посмотрела на свою расстегнутую рубашку и обнаженное плечо, словно не могла взять в толк, куда подевались свежие раны.
– Ведь Симуш меня заколол, – растерянно прошептала она.
Шани невозмутимо пожал плечами и осторожно натянул рукав на плечо Хельги.
– Ну теперь-то все в порядке, – произнес он хладно кровно. – Так что там с принцем?
Выслушав тревожный сбивчивый рассказ, Шани ощутил настолько сильный и тяжелый прилив гнева, что сжал кулаки и ногти впились в ладони. Расслабился, раззява, поверил, что Луш так легко откажется от своих планов! Охрана давно переведена в обычный режим несения службы, а инквизиционный корпус отозван из дворца за ненадобностью. От отчаяния Шани захотелось побиться головой обо что-то твердое.
– Что нам теперь делать? – испуганно спросила Хельга.
Шани прошел к арсенальному шкафу и стал выбирать оружие. Конечно, штатным инквизиторским пистолям далеко до настоящих боевых, но у Шани имелся небольшой личный запас вооружения, не предусмотренного традиционными положениями устава. Ну ничего, еще посмотрим, кто посмеется последним. А Симуш-то какой ловкач. И нашим и вашим. Если гонец умрет, не передав декану инквизиции нужную информацию, то получится, что Симуш вроде бы и не предал принца. А если послание доберется до адресата, то Симуш отдал очень хороший поклон возможному новому владыке. Со всех сторон молодец. Просто умница.
Шани чувствовал, что вряд ли переборет горячее желание прострелить этому умнице глаз при первой же встрече.
– Тебе – идти домой и отлеживаться, – бросил он, закрепив на поясе ленту с запасными патронами. – А я еду во дворец. Похоже, там сегодня будет горячо.
С этими словами он повернул рычаг в стене, и здание инквизиции отозвалось тяжелым низким гулом – сигнал Красной тревоги, высшая степень опасности. Повинуясь ему, сотрудники инквизиционного боевого корпуса вскакивали со своих мест и направлялись во внутренний двор здания. Когда Шани открыл дверь и вышел на улицу, корпус уже ждал его в полном составе – энергичный, вооруженный до зубов и готовый выполнить любой поставленный перед ними приказ – пусть даже ценой собственной жизни. Хельга, смотревшая из окна кабинета декана, увидела, как Шани вскинул руку:
– Красная тревога! – крикнул он. – Охрана по высшему уровню опасности. Прибыв на место, занимаем свои прежние посты. Подозреваемый – Сохатый.
Спустя несколько мгновений двор опустел, и трудно было поверить, что совсем недавно там были люди. Метель засыпала истоптанный снег, а Шани, которого легкий закрытый возок стремительно понес ко дворцу, отработанными до автоматизма движениями приводил в боевую готовность свои пистоли и думал о том, что нынешний вечер – мрачный, знобкий, снежный, когда добрые горожане лишний раз носу на улицу не высунут, а часовые дремлют на своих постах, не ожидая никакого подвоха в метель, – лучше всего подходит для покушения, замаскированного под очередной несчастный случай.
Значит, принц не поехал в сулифаты? А кто же возглавляет поход? Впрочем, это не суть важно: военачальник не обязан каждый божий день гарцевать на белом коне перед войском. Вполне достаточно будет государственных штандартов над его экипажем и штабной палаткой.
– Главное, успеть, – промолвил Шани вслух. – А там разберемся.
Окна дворца приветливо смотрели сквозь метельный сумрак золотистыми теплыми глазами. Шани вышел возле изящных входных ворот и некоторое время стоял молча, глядя на то, как его люди бесшумно и уверенно занимают свои посты. Охранец, выскочивший было из караульной бело-голубой будки, чтобы разобраться с тем, кто самочинствует в самом сердце страны, узнал декана инквизиции и почтительно козырнул ему.
– Желаю здравствовать, ваша неусыпность! Какого рода помощь требуется?
– Передайте мой личный приказ о переводе всех охранных сил в усиленный режим караульной службы, – приказал Шани, подумав, что однажды дворцовый комендант голову с него снимет за самоуправство на чужой, неподведомственной территории. – Есть все основания полагать, что основная персона в опасности.
Караульный ахнул и обвел лицо кругом.
– Разрешите выполнять?
И, передав эстафету сменщику, он бодро побежал сквозь метель ко входу во дворец. Подняв отороченный серым мехом капюшон плаща, Шани поспешил той же дорогой, мысленно прикидывая вероятный план действий в нынешней ситуации. Знать бы еще, какой именно несчастный случай принц подстроит для отца, но Шани представления не имеет, кого можно порасспросить на этот счет.
Кто-то выступил из снежной мятущейся пелены и взял его за рукав. Шани всмотрелся и узнал Керита, старшего сотрудника своего корпуса. Керит быстро козырнул и доложил:
– Основной персоны нет во дворце. Предположи тельно на прогулке.
Шани замер, чувствуя, что земля снова уходит из-под ног.
– Найдите его, – произнес он и, резко свернув в сторону, побежал в сторону парка. Проклятье, с чего вдруг государю захотелось прогуляться именно в такую погоду! Вот уж точно человеку не терпится найти себе приключение. А Луш сделает свое дело и уйдет незамеченным – поди отследи хоть что-нибудь в этих окаянных сумерках и этой проклятой метели! – а затем, отсидевшись в укромном месте пару седмиц, появится в столице, чтобы снять траур по отцу и принять власть.
Шани ощутил крайнее и беспросветное отчаяние, навалившееся на него всей своей тяжестью: не уйдешь. Никуда не денешься.
Дворцовый парк был старый, с огромными высокими деревьями и целым лабиринтом из дорожек, лестниц, живой изгороди и искусственных прудов. Здесь и днем можно было запросто заблудиться – бывали случаи, когда гости государя бродили тут по несколько часов, не находя выхода, – что уж говорить о снежном вечере. Сумерки, мастерски орудуя жемчужно-серой кистью и меняя степень насыщенности в единственной выданной краске, превратили парк в мрачное готическое полотно, кое-где подсвеченное редкими огнями фонарей. Густой влажный воздух, казалось, застревал в легких; Шани некоторое время стоял, пытаясь отдышаться и думая о том, где же искать государя, а затем прикинул по памяти направление и побежал в сторону беседок в восточном стиле. Если прогулка утомит Миклуша, то там он вполне сможет остановиться и передохнуть.
Здесь, среди рукотворного лабиринта из деревьев и низкого ветвистого кустарника, еще полностью царила и правила зима. Деревья, небрежно замотанные в снежные лохматые платки, казалось, протягивали к бегущему изломанные жестоким недугом пальцы: то ли в бессмысленной мольбе, то ли в жалкой угрозе. Дорожка, по которой спешил Шани, была девственно-чистой: с самого утра, когда здесь побывали дворники с метлами, по ней никто не проходил. Шани миновал один поворот, затем другой и наконец увидел следы на снегу, которые, судя по форме и глубине отпечатка, принадлежали Миклушу.
Он заметил темную фигуру государя на одной из лестниц, ведущих в Верхний парк к оранжереям. Распахнув пушистую тяжелую доху, старик неподвижно стоял на одной из площадок, опершись на верную палку, и смотрел в сторону беседок. Шани поглядел туда же, но не заметил в сумерках никого и ничего подозрительного и крикнул:
– Сир!
Миклуш обернулся и сделал приветственный жест правой рукой.
– Ваша неусыпность! – откликнулся он. – Добрый вечер.
Шани вздохнул с облегчением и поспешил к лестнице. Государь был найден в добром здравии, сейчас они вернутся во дворец, а там, под надежной охраной, Миклуш будет в безопасности.
Со стороны оранжерей донесся нервный возглас вороны, и воздух разорвался гортанными птичьими воплями и плеском крыльев. Шани поежился и прибавил шаг.
– Что-то случилось? – спросил Миклуш.
– Принц во дворце! – сказал Шани, пытаясь перекричать взбесившихся птиц. – Он не поехал в сулифаты!
Вороны разорались еще громче, а за спиной государя мелькнула серая тень и пропала. Миклуш вскрикнул и кубарем покатился вниз по ступеням. Вскоре его обмякшее тело уже лежало в свежем сугробе у основания лестницы, и государь не подавал никаких признаков жизни.
Проклятые вороны тотчас же умолкли.
Подбежав к Миклушу и опустившись на снег рядом, Шани убедился, что старик еще жив. Сильно ударился головой и, похоже, заработал несколько переломов, но жив и будет жить, если дворцовые лекарники подоспеют вовремя. «Очередной несчастный случай» не удался – во всяком случае, пока не удался… Государь шевельнулся и сдавленно замычал от боли.
– Держитесь, сир, – промолвил Шани. – Держитесь. Все будет хорошо.
И, вынув из кармана специальную пистоль, он выпустил в небо алую сигнальную ракету, обозначая свое местоположение для инквизиционного корпуса и охранцев дворца.

* * *

Лейб-лекарник Машу, осмотревший государя и сделавший все необходимые процедуры, сказал, что его величество еще легко отделался. Падения с такой высоты в его возрасте могут закончиться и траурной каретой. Без вмешательства Заступника не обошлось. Завершив медицинские процедуры, Машу посоветовал немедля отслужить большой благодарственный молебен во здравие чудесно спасшегося владыки.
– Поскользнулся на обледеневших ступенях, – сокрушенно качал головой Машу, аккуратно набивая трубку ароматным южным табаком. – А ведь я ему говорил, что не стоит там гулять, тем паче одному да зимой. Все-таки возраст, хрупкие кости… Слава Заступнику, нет перелома шейки бедра. Вот зачем так рисковать просто ради удовольствия подышать свежим воздухом да вспомнить былое? На той лестнице он впервые увидел государыню, ну да вы, должно быть, в курсе.
– Он не поскользнулся, – подал голос Шани. Романтические думы государя его волновали исключительно потому, что были отличной наводкой для убийцы, который точно знал, где следует искать Миклуша. В зал вошли два вооруженных инквизитора, и Шани жестом отправил их на караул во внутренние покои его величества. – Его намеренно столкнули вниз. Я видел там человека, но не смог рассмотреть его лица.
Машу сосредоточенно и пытливо взглянул на Шани и произнес:
– Ваша неусыпность, вы бы ехали домой отдохнуть.
Переутомление налицо.
Да, и мне на каждом углу мерещатся серые тени, по росту и комплекции очень схожие с принцем, подумал Шани и устало вздохнул. Он в самом деле смертельно вымотался и сейчас хотел сделать две банальные вещи: вымыться и выспаться.
Бесконечный день проплывал перед глазами, словно грязно-бурое полотно, и на нем мелькали лица освобожденной рыжей ведьмы, Симуша с окровавленной саблей, раненой Хельги, государя – все они то погружались в липкий омут, то выныривали снова, и Шани никак не мог их остановить или удержать, ощущая, что и сам тонет с ними за компанию.
– Ваша неусыпность, – позвал Машу и деликатно похлопал его по запястью. Шани встрепенулся и вопросительно посмотрел на него.
– Вы заснули с открытыми глазами, – пояснил Машу. – Езжайте домой, я вам как специалист говорю. Сегодня больше не случится ничего плохого.
Шани усмехнулся.
– Мне бы вашу уверенность.
– Коли надо, возьмите кусочек, – улыбнулся Машу. – Идите отдыхать, вы и так сегодня много сделали для государя.
Если бы не я, подумал Шани, то старик пролежал бы в снегу невесть сколько времени и получил обморожение в придачу к переломам. И наверняка бы лекарская помощь не поспела к нему. Точно не поспела бы. Никто бы и не подумал, что случилась беда, и государь замерз бы в сугробе, а Лушу только того и надо. Классический несчастный случай, в котором его никто и никогда не заподозрил бы. Даже я не увидел бы тут никакой связи. Это же идеальное алиби: невозможно сталкивать отцов с лестниц, если находишься в двух седмицах езды от столицы. Хорошо, что у него такие преданные друзья. Великое дело – преданные друзья.
– Ваша неусыпность, – окликнул Машу откуда-то издалека, – не спите. Я отправляюсь домой, могу и вас подвезти до площади Цветов. Приедете завтра, когда государь проснется.
Шани встрепенулся и энергично потер лицо ладонями.
– Ну уж нет, – сказал он. – Злоумышленник по-прежнему бродит где-то рядом, так что я останусь.
Машу пожал плечами. Судя по выражению лица, он хотел сказать, что не стоит видеть заговоры там, где их нет, а есть просто череда несчастливых обстоятельств, от которых не застрахован ни крестьянин, ни государь. Однако лекарник промолчал и, поднявшись, отдал Шани поклон.
– Доброй ночи, ваша неусыпность. Все-таки постарайтесь отдохнуть.
Проводив его до лестницы, Шани прошелся туда-сюда по коридору, желая привести мысли в относительный порядок, и, поймав за руку пробегавшую служанку, попросил заварить для него чайник кевеи. Та сделала быстрый реверанс, выразительно стрельнула глазками из-под пушистых ресниц и ответила:
– Сию секунду, ваше высочество.
Ах вон оно что. Это и имел в виду Симуш, сказав, что если Шани успеет получить его подарок, то получит в придачу и корону. Что ж, пожалуй, можно считать, что он успел. Государь спасен, а вот принц Луш…
– Кевея, ваше высочество.
Из носика чайника струился бодрящий ароматный пар. На фарфоровых боках сервиза красовались золотые вензеля аальхарнского королевского дома, на которых причудливо переплетались лоси, волки и драконы. Какое изобилие невиданных зверей, отстраненно подумал Шани и взял чашку. Девушка смотрела на него с нескрываемым интересом и вполне очевидным кокетством. Вероятно, строила планы.
Кевея взбодрила его, заставив сердце стучать быстрее и разогнав усталость. Отправив огорченную служанку прочь, Шани с четверть часа сидел на своем прежнем месте, в зале возле внутренних государевых покоев, и ни о чем не думал, вслушиваясь в доносившиеся звуки и пытаясь освободить сознание от посторонних мыслей, чтобы в итоге понять, как быть дальше. В Аальхарне рано ложились спать, особенно зимой, но сейчас дворец был полон жизни, и до Шани долетал то звон оружия из арсенальных покоев, где охранный отряд готовился к новой смене и усиленному патрулированию, то шорохи и голоса из крыла обслуги, где кипели и множились самые невероятные сплетни, то негромкий женский плач – это государыня Анни убивалась по мужу. Насколько Шани мог судить, она действительно его любила.
Государыня. Муж.
Шани поднялся с банкетки и чуть ли не бегом направился в покои принца Луша.
Охранец возле дверей попытался было сказать о том, что ее высочество уже изволили удалиться на отдых и никого не принимают, но Шани попросту отодвинул парня и вошел внутрь. Первый зал, кабинет с ворохом бумаг и каким-то незаконченным и смятым рукоделием на столе, маленький салон с безделушками на камине, в котором медленно угасало пламя, лениво облизывая угли, траурное платье, небрежно сброшенное на пол возле входа, – Шани толкнул дверь и оказался в опочивальне. Компаньонка, дремавшая в кресле у окна, встрепенулась и испуганно уставилась на него. Шани прошел через комнату и рывком отдернул бархатный полог королевского ложа.
Принцесса и в самом деле спала, безмятежно раскинув руки. Как же я сразу-то не догадался, подумал Шани и, схватив девушку за кружевной воротник сорочки, резко выдернул из-под одеяла.
Гвель взвизгнула и уставилась на него с нескрываемым страхом. Для разгона Шани наотмашь закатил ей пощечину – крепко, по-мужски. Перстень с аметистом прочертил по бледной коже алую жирную полосу, которая сразу же налилась тяжелыми кровавыми каплями.
– Где твой муж? – рявкнул Шани.
Принцесса дернулась в его руках, пытаясь освободиться, но у нее ничего не вышло.
– Убирайтесь! – тонким прерывистым голосом воскликнула она. – Вон отсюда!
Шани стащил ее с кровати и швырнул на пол. Компаньонка вскрикнула, помянув Заступника и Змеедушцеву мать, и бросилась прочь, а Гвель попробовала было встать, но тотчас же получила удар в бок и распласталась на ковре. «Скажи мне кто, что я буду вот так запросто лупцевать особ королевской крови, разве бы я поверил?» – подумал Шани и произнес:
– Повторяю вопрос. Где твой муж?
– Вы ума лишились! – крикнула Гвель, захлебываясь слезами и испуганно размазывая кровь по щеке. – Мерзавец! Убирайтесь прочь!
Шани снова схватил Гвель за воротник и принялся трясти. Тонкая ткань трещала и рвалась, девушка болталась в его руках, как тряпичная кукла на нитках кукловода, но Шани не чувствовал ничего, кроме тяжелой беспросветной ненависти.
– Где твой муж, дрянь?
– Воюет в сулифатах! – бросила Гвель ему в лицо. – Вы сами его туда сослали!
Шани отшвырнул Гвель в сторону и несколько мгновений стоял молча, опустив руки и выравнивая дыхание. Девушка возилась на ковре, пытаясь подняться, а откуда-то издалека доносились крики, топот ног и слезные причитания: компаньонка, судя по всему, вела сюда подмогу, раззвонив на весь дворец, что декан инквизиции спятил и пришел убивать ее высочество, решив, видимо, загубить всю государеву фамилию на пути к короне.
– Он не в сулифатах, девочка, – устало сказал Шани.
Гнев покинул его, стек с тела, словно мутная холодная вода, – и ты это знаешь не хуже меня. Я ищу Луша, и ты сейчас спокойно и обстоятельно расскажешь мне, где именно он скрывается, и кто составляет ему компанию.
Гвель жалобно всхлипнула, и ее окровавленное личико некрасиво исказилось. Теперь в ней не было ничего общего с принцессой – лохматая зареванная девчонка с распухшими губами и разбитым носом. Сзади хлопнула дверь, затем вторая, третья, и в опочивальню вбежала государыня Анни. Увидев Гвель, она ахнула и схватила Шани за руку.
– Заступник милосердный, – прошептала государыня и воскликнула: – Ваша неусыпность, опомнитесь! Что вы делаете?! Гвель, девочка…
– Ищу вашего сына, сударыня, – холодно ответил Шани, – который несколько часов назад чуть не отправил на тот свет вашего мужа.
– Это невозможно, – упавшим голосом промолвила Анни и, заслонив собой принцессу, вцепилась в руки Шани мертвой хваткой, видимо намереваясь костьми лечь, но не допустить новых побоев. – Мой сын сейчас на юге, воюет за Круг Заступника. Вы обознались.
– Ваш сын в столице, и я видел его сегодня, – процедил Шани. – Отойдите, ваше величество. Я не хочу причинять вам боль, но вы не оставляете мне выхода.
Сухие пальцы Анни сильнее сжались на его запястьях.
– Не трогайте Гвель, – умоляюще проговорила она. – Девочка ничего вам не скажет. Она в самом деле ничего не знает, клянусь вам. Я – скажу. Скажу.
Шани едва не рассмеялся – нервы, похоже, начали сдавать. Надо же, отлупил не ту государыню…
– Я вас внимательно слушаю, ваше величество, – с максимально возможным почтением произнес он.

* * *

По мнению любого благоразумного жителя аальхарнской столицы, отправляться темной метельной ночью на окраину города к причалу Лудильщиков было совершенным безрассудством, тем более в одиночку. Отпустив кучера за два квартала до нужного места – тот несколько раз обводил лицо кругом и уверял, что на этой тихой улице водятся привидения, а сама она ведет в никуда, а точнее, прямо в пещеры Змеедушца, – Шани пошел вдоль молчаливых неосвещенных домов, вглядываясь в номера, чтобы не пропустить примету – ветку бересклета с надломленным черенком, украшавшую номерную рамку.
Анни, тревожась за возможную печальную судьбу сына, строжайше запретила тому покидать столицу и отправляться в поход, чему Луш с удовольствием повиновался. Он провел зиму в старинном особняке, принадлежавшем благородному семейству Анни, – квартал, в котором располагался дом, был определен под снос, так что никто не мог предположить, что принц разместился здесь, причем со всеми удобствами. Силы безымянного зла, безраздельно властвовавшие на этой улице по ночам, не причиняли ему ни малейшего вреда – возможно, потому, что он был единственным реальным злом в этом месте.
«А то, что он продолжит покушаться на жизнь вашего мужа? Вы об этом подумали?» – спросил Шани. Государыня посмотрела ему в глаза и промолвила с непреклонной жесткостью, которая, должно быть, бывает только у матерей:
«Мой мальчик не убийца».
Нужный дом стоял на самом глухом участке улицы – там, где она огибала пустырь и упиралась в давно заброшенный причал. Одно из зашторенных окон изнутри озарял свет. Случись здесь какой-нибудь прохожий, наверняка бы подумал, что в доме собрались демоны и ведьмы и планируют, как бы пострашнее напакостить людям. Стараясь не шуметь, Шани толкнул входную дверь и вошел внутрь.
Здесь царила непроницаемая тьма и пахло плесенью и смертью. Едва ступая по рассохшемуся скрипучему паркету, покрытому клочковатыми хлопьями пыли, Шани осторожно приблизился к лестнице. Грязный портрет посмотрел на него со стены мутными глазами давным-давно неразличимого человека на полотне. Да, этот дом и в самом деле был обитаем: сверху доносились голоса, в одном из которых Шани с уверенностью опознал Луша.
– …забери его Змеедушец. Всегда приходит не вовремя, проклятый святоша.
– Не берите близко к сердцу, ваше высочество, – теперь Шани узнал и Симуша и криво ухмыльнулся. Вот уж действительно верный друг, рядом и в горе и в радости. – Время пока терпит.
– Да прямо, терпит, – сверху послышались тяжелые шаги, видимо, принц бродил по комнате. – Что дальше делать? Это уже становится подозрительным.
– Ни в коем случае, мой принц, – откликнулся Симуш. – Мы действуем крайне осторожно. Да даже если и так, что с того? Вы наследник престола и кто лишит вас трона? В конце концов… – Он вдруг умолк.
– Что такое? – настороженно поинтересовался Луш.
– Духи, – сказал Симуш. – Пахнет духами вашей супруги.
Шани про себя чертыхнулся. Тряся принцессу, он наверняка насквозь пропах ее парфюмом. Кто бы мог подумать, что у Симуша такой острый нюх, что он учует слабую нотку южных цветов среди затхлости старого особняка. Решив, что скрываться больше незачем, Шани быстро поднялся по лестнице и, деликатно постучав в дверь, вошел в комнату.
В отличие от остального дома, здесь было чисто, тепло и уютно. В камине потрескивали дрова, на столе стояли остатки весьма неплохого ужина, а обитатели комнаты расположились на диване и смотрели на Шани с одинаково изумленными лицами.
– Добрый вечер, господа, – произнес Шани, не давая им опомниться. – Ваше высочество, я счастлив вас видеть в добром здравии, хотя и удивлен, что вы в столице, а не в священном походе.
Луш не сводил с него тяжелого пристального взгляда. На его щеках вспыхнул неровный темный румянец – казалось, принц готов кинуться в драку, и достаточно малейшего знака, чтобы его сдерживаемая до поры ярость выплеснулась наружу.
– Мне не хочется думать, что вы дезертировали из действующей армии, – продолжал Шани. Он снял шляпу и небрежно расположился на единственном в комнате стуле; Луш и Симуш по-прежнему хранили молчание. – Но, к сожалению, факты говорят сами за себя. Есть и еще кое-какая неприятная информация…
– Ах ты паскуда! – Градус ярости достиг максимальной точки кипения: Луш сжал кулаки и поднялся с дивана. Шани как-то отстраненно прикинул, что при разнице их с принцем комплекций от его удара он по комнате перышком полетит. – Говорил я тебе, что нечего тут в свои игры играть! Да я тебя!
– Сядьте, – холодно произнес Шани и указал на диван. Опешив от подобной наглости, принц послушно опустился рядом с Симушем. – Я уже упомянул факты, которыми располагаю. Так вот – сегодня вечером вы, принц, покушались на жизнь его величества. Я пришел сюда, чтобы спасти жизнь моего государя и сохранить вашу честь как наследника престола.
– Что?! – рявкнул Луш и бросился на Шани, явно собираясь разбить тому голову о стену. Симуш едва успел его перехватить, и принц шлепнулся обратно на диван, тяжело дыша и изрыгая заковыристые проклятия.
– Подонок! – крикнул он наконец. – Да как ты смеешь меня обвинять! Я тебя в порошок сотру за такие речи!
Он кипятился еще несколько минут, поминая Змеедушца, старые дупла в деревьях и сломанные весла во всех возможных комбинациях, но Шани, устав слушать, опустил руку в карман плаща и вынул маленькую бриллиантовую подвеску. Ее родными сестрами был богато украшен камзол Луша. Увидев подвеску, принц изменился в лице, умолк и схватился за рукав.
– Я нашел ее сегодня в парке, на верхней площадке лестницы, ведущей к оранжереям, – сказал Шани, крутя подвеску в пальцах. На самом-то деле он подобрал ее на лестнице особняка – скорее всего, Луш нечаянно оторвал ее, зацепившись за перила, но это уже не имело значения. – Уникальная вещь, ручная работа. Она оказалась там, где вытолкнули отца вниз, надеясь, что он сломает себе шею.
Некоторое время Луш сокрушенно молчал, угрюмо глядя в пол. Шани терпеливо ждал, любуясь белыми и голубыми огоньками в бриллианте. Торопить Луша он не собирался – пусть думает и решает сам. В конце концов, принц произнес:
– Что тебе нужно?
– Вы компрометируете себя, ваше высочество, – с непритворным сочувствием сказал Шани. – Пятый несчастный случай с государем за полгода – последний дурак поймет, что без вас тут не обошлось. Поймите меня правильно – я удалил вас из столицы, беспокоясь за ваше честное имя. И сейчас говорю вам чистосердечно и открыто: уезжайте. Отправляйтесь на богомолье в любой из монастырей по вашему выбору и оставайтесь там до того момента, когда государь покинет нас ради мира лучшего и беспечального, а это, увы, случится довольно скоро. Вы никоим образом не должны быть причастны к его смерти.
Он говорил совершенно искренне, однако Луш не поверил ни единому его слову. Цинично ухмыльнувшись, он поднялся с дивана и упер руки в бока, напоминая не принца, а деревенского мужика, который собирается учинить знатную драку на ярмарке.
– Смотри, Симуш, какого братца мне Заступник послал. И умен, и добр, и обо мне заботится. Да с чего ж ты взял, ехидна морская, что я тебе поверю! Нашел дурака! Мне в ссылку ехать, а тебе тут под шумок корону надевать! А меня потом придушат твои монахи, и поминай как звали. Нашел дурака!
Губы Симуша дрогнули в улыбке. Шани почувствовал, как по виску сползает капля пота.
– Не волнуйтесь, ваше высочество, – проговорил Симуш. – Помянем в лучшем виде. Только не вас – его.
В следующее мгновение они с Шани уже стояли напротив друг друга, выкинув вперед руки с пистолями и готовясь стрелять. Шани подумал о том, что несколько часов назад этот потертый хлыщ с равнодушной легкостью ранил Хельгу, и кровь прилила к щекам.
– Вы отлично деретесь с девушками, сударь, – сказал он. – Посмотрим, хватит ли вас на настоящего бойца.
Симуш осклабился и шевельнул пальцем, взводя курок.
– Кстати, ваше высочество, – окликнул Шани, – это ведь он рассказал, что вы в столице. Так-то я ни сном ни духом. Не доверяйте друзьям важных планов.
Симуш встрепенулся и повернул голову к Лушу.
– Не верьте ему, ваше высочество, – его голос дрогнул. – Врет и не краснеет, гадина.
Луш вздохнул, убрал руки в карманы, покачался с пяток на носки и обратно.
– Я разочарован, – сказал он, наконец. – Очень разочарован.
И грохнул выстрел.
Шани вздрогнул и отшатнулся, на долю секунды подумав, что стреляют в него, и почти успев ощутить себя мертвым. В комнате резко запахло пороховой гарью. Симуш сдавленно охнул и стал заваливаться на пол. Луш повел пистолью и выстрелил еще раз. Во лбу бывшего заместителя министра охраны короны распустился черно-красный цветок с неровными уродливыми краями.
Шани обвел лицо кругом и быстро прочел молитву – в том числе и по себе: от Луша он ожидал чего угодно. Принц посмотрел на мертвеца и убрал пистоль.
– Ну вот, – сказал он. – Был тут один-единственный приличный человек на всю столицу, да и тот оказался предателем. Пистольку-то свою прибери. Рука-то, поди, устала уже.
Шани согласно кивнул и сунул оружие во внутренний карман плаща. Некоторое время они с Лушем пристально рассматривали друг друга, возможно, полагая, что из этой комнаты выйдет только один из них.
– Жаль, что вы мне не верите, ваше высочество, – в конце концов, произнес Шани, устав от игры в гляделки. – Очень жаль. Я вам, кроме добра, ничего не желаю.
Луш ухмыльнулся.
– Скажи еще, что тебе трон не нужен.
– Нет. Не нужен. Был бы нужен, я бы вас задушил под шумок, да и все. А я тут по всей столице бегаю, о вашей чести пекусь.
– Дурачок ты, – сказал принц. Ухмылка не сходила с его багровой физиономии. – Блаженный.
Зачем мне корона и регалии правителя, подумал Шани, если домой они меня не вернут и отнюдь не прибавят счастья. Горсть пуговиц, не более того.
– Может быть, и так, – откликнулся Шани. – Но я желаю вам добра. Послушайтесь меня, ваше высочество, – ждать вам осталось не так уж и долго. В самом деле. Уезжайте… да хоть в Шаавхази. Будете там как у Заступника в рукаве.
– Может быть, – раздумчиво произнес принц. – Может быть.
С этими словами он резко ударил Шани под дых, а затем – ребром ладони по шее. Когда Шани, задыхаясь, рухнул на пол рядом с мертвецом, принц неторопливо обошел их и снял с вешалки свой плащ. Шани следил за ним сквозь серую пелену боли и понимал, что уже ничего не сумеет сделать – ни для принца, ни для государя. Луш уходит.
– Ну прощай, братец, – сказал Луш и открыл дверь в коридор. – Не поминай лихом.

* * *

Когда Шани выбрался из покинутого квартала и побрел по улице вдоль респектабельных домов столичного дворянства, по городу уже неторопливо, но уверенно разливалось утро. Метель унялась, и сейчас в размытом свете фонарей порхали последние снежинки, а с крыш срывались тяжелые капли и выстукивали весенний марш по узким лезвиям новорожденных луж. Улицы были пусты: обитатели этого района могли позволить себе поспать подольше. Извозчик, который вывел свой экипаж на улицу в надежде на случайный заработок по раннему времени, увидел, откуда направляется Шани, и живо хлестнул по лошадке вожжами, обводя лицо кругом и поминая нечистого. Декан инквизиции и в самом деле выглядел не слишком благопристойно. Его грязный плащ и изможденное, усталое лицо наверняка напоминали ходячего мертвеца. Даже собаки не лаяли на него из подворотен.
Миновав несколько улиц, Шани смог, в конце концов, поймать извозчика, который любил деньги и не боялся привидений, и, опустившись на потрескавшуюся кожаную скамью экипажа, он назвал свой адрес и моментально провалился в глубокий тяжкий сон. Ему снился принц Луш, блуждавший по развалинам, и Хельга, истекавшая кровью в снегу, и ощущение беспомощности было настолько сильным, что Шани тонул в нем и не видел ни выхода, ни спасения – ни для себя, ни для кого-то еще.
– Сударь, подъем! Тут не ночлежка!
Извозчик без обиняков постучал его по колену витой рукоятью кнута. Открыв глаза, Шани увидел знакомые очертания благообразных зданий на площади Цветов и дом, в котором жил. На ступенях, ведущих в его подъезд, скорчилась чья-то смутно знакомая темная фигурка.
– Хотели площадь Цветов? Ну так вот она, пожалуйста. Зальют глаза с утра, ходят тут потом. Себя не помнят. Вози вас тогда пес знамо откудова.
– Заткнись, – посоветовал Шани, положив на лавку монеты и спускаясь на мостовую. Этой ночью он проиграл Лушу практически по всем статьям. Принц сбежал, Симуш убит, над государем снова сгущаются тучи, а он еле держится на ногах и думает не о спасении Миклуша, а о том, как бы поскорее добраться до своего аскетического ложа… Фигурка на ступенях шевельнулась, и Шани узнал в ней Хельгу, которая тотчас же бросилась к нему.
– Наставник! – воскликнула она. – Слава Заступнику, вы целы!
– Цел, – промолвил Шани, слепо копаясь по карманам в поисках ключей от подъезда и своих комнат. – Ты всю ночь тут сидела?
Ключ нашелся, но попал в замок только с третьей попытки. Вздохнув, Шани поплелся по коридору к лестнице.
Дом еще спал, ну и прекрасно. Никто из бдительных соседей не увидит его и не решит, что сам декан инквизиции наклюкался до того, что еле на ногах держится. А ведь ему надо как следует обдумать все, что случилось, и узнать, куда в итоге направился Луш. Вряд ли теперь государыня будет в курсе, и вряд ли сын простит ей, что она рассказала Шани о конспиративной квартире в заброшенном доме. И Хельга наверняка продрогла – надо будет дать ей целебных порошков.
Впрочем, Шани не успел этого сделать – едва переступив порог своей комнаты, он рухнул на кровать и заснул, не сняв ни плаща, ни сапог. Некоторое время Хельга осматривалась, а затем решила взять из раскрытого сундука плед и последовать примеру хозяина квартиры. Кое-как угнездившись в кресле, словно совенок в дупле, она накрылась пледом и вскоре пригрелась и уснула. Шани проснулся с уже готовой идеей:
– Гервельт!
За окнами разливался унылый серый свет: с первого взгляда и не разберешь, то ли утро занимается, то ли вечер уже на подходе. С третьего этажа доносилось разудалое пение: ага, подумал Шани, значит, все-таки вечер, и у молодого законоведа обычная вечеринка с играми, выпивкой и доступными дамами с улицы Бакалейщиков. День прошел мимо нас… Хельга, которая устроилась отдохнуть, забравшись с ногами в одно из кресел и укутавшись в старое одеяло, встрепенулась и спросила:
– А что там? Или… кто это?
Шани сел на кровати, почесал левое веко, брезгливо скривившись от того, что утром у него не хватило сил даже сапоги снять, и сказал:
– Принц наверняка уехал в Гервельт. Лесной охотничий терем его величества, в самой чащобе Пущи. Больше ему некуда деваться.
Хельга похлопала себя по щекам, чтобы взбодриться, и сказала:
– Если вы едете туда, то я с вами.
Шани поднялся с постели, прошел по комнате и принялся возиться в ящиках комода, собирая нужные для похода вещи. Несколько раз он бывал в Пуще – огромных охотничьих угодьях аальхарнской короны, правда, никогда не забирался слишком далеко. Пуща, с ее непроницаемой тишиной и пружинистым хвойным ковром под ногами, производила на него гнетущее впечатление, хотя, возможно, он просто ничего не понимал в охоте, не видя ни доблести, ни достоинства в том, что десяток здоровенных мужиков на лошадях и со сворой собак затравливали какую-то несчастную косулю. Однако принц обожал эту молодецкую потеху и наведывался в Пущу чаще, чем на заседания государственного совета, вызывая вполне справедливое недовольство государя. И сейчас Луш наверняка торопился в Гервельт – больше ему было некуда податься. А в большом охотничьем доме его никто не будет искать, кроме декана инквизиции, разумеется.
– Я еду с вами, – упрямо повторила Хельга, решив, должно быть, что он не расслышал.
Шани хотел было сказать, что ему не нужна такая обуза в пути, но внезапно понял: он рад, что девушка хочет отправиться с ним. По-настоящему рад. Его даже не пугали возможные трудности, которые неизбежно возникнут по дороге в компании юной спутницы. Хельга ведь вряд ли умеет ориентироваться в лесу, стойко переносить холод и пробираться на лыжах по нетронутому белому полотну.
– Я еду убивать, – сказал Шани мягко. – Убивать и умирать.
Хельга подошла к нему почти вплотную и подняла было руку, чтобы коснуться его плеча, но передумала и просто сказала:
– Даже не думайте, что я отпущу вас туда одного. И не надейтесь.

Глава 9
Звезды падают в небо

Если в столице уже веяло теплым сырым ветром, и с карнизов и козырьков окон бойко стучала капель, то здесь, за городом, на краю Пущи, зима по-прежнему сохраняла бразды правления в своих руках. Недвижный холодный воздух казался густым и вязким – среди деревьев он словно скапливался в плотную массу, обретая цвет и форму. Стоя на холме, Хельга оглянулась и не увидела ничего, кроме бесконечных сугробов и серо-голубой размытой полосы тумана. Город остался вдали: они вышли в путь с утра, а сейчас короткий день неотвратимо клонился к вечеру. От усталости Хельга готова была рухнуть в ближайший сугроб и заснуть в нем вечным сном. Они оставили лошадей внизу, в долине, когда стало ясно, что нормальной дороги дальше не будет, и ходьба на лыжах ее совершенно вымотала, но жаловаться Хельга не смела: декан Торн сохранял бодрость духа и, казалось, не обращал внимания ни на холод, ни на ветер, что пробирался под одежду и скреб по коже льдистыми когтями.
– Устала? – спросил он, не оглядываясь. Карта в его руках хлопала уголками, как зелеными крыльями, словно ей хотелось улететь куда-нибудь подальше.
– Нет, – ответила Хельга. – Нет, все в порядке.
Больше всего она боялась, что Шани услышит дрожь в ее голосе и рассердится. Увязалась в дорогу – ну так будь добра соответствовать, держать темп и не отставать. И ни в коем случае не ныть. Не время.
– Скоро доберемся до хижины лесника, – сказал Шани и, сложив карту, убрал в карман, – там и заночуем. Встреча с принцем переносится на завтра.
Хельга кивнула и вновь взялась за опостылевшие лыжные палки. Ничего, не страшно. Она дойдет.
Раньше государь категорически настаивал на том, чтобы с Лушем не случилось ничего плохого. Впрочем, вчера на ночной аудиенции он высказался более неопределенно.
Стоя у дверей, Хельга внимательно смотрела на Миклуша: тот лежал на огромной кровати и казался маленьким и жалким – тенью себя прежнего в дрожащем сумраке спальни.
– Действуй по обстоятельствам, – негромко промолвил он. Шани понимающе кивнул, и государь продолжал: – Сможешь все уладить миром и убедить проклятого упрямца успокоиться – хорошо. Если не сможешь, решай сам. Я заранее принимаю любое твое решение, вплоть до необратимого.
По всему выходило, что владыка разрешил декану инквизиции убить собственного сына и наследника… Впрочем, несчастного отца можно было понять; Хельга удивлялась только тому, что Миклуш не дал такого позволения раньше – да хоть после взрыва ракеты на балу, когда погибли двое молодых дворян, а добрую дюжину гостей ранило осколками. Нет же, взрыв объявили роковой случайностью, пушкаря казнили, этим все и кончилось.
С ветки сорвалась снежная шапка и едва не упала Хельге на голову. Чихнув, девушка поправила капюшон плаща и осведомилась:
– Наставник, а разве в Гервельт нет нормальной дороги?
– Есть, разумеется, – сказал Шани, – но она наверняка охраняется верными людьми принца, и мне как-то не очень хочется с ними общаться. А тебе?
– Тем более.
Лес становился все глуше, словно стволы деревьев придвигались все ближе и ближе друг к Другу, чтобы не пропустить двух путников к месту назначения. Где-то позади, там, где их лыжня терялась в подступающих сумерках, кто-то нервно всхрапывал, будто пытался догнать их и не успевал. Хельга вспомнила, как в их поселке ходили убедительные рассказы о лешем, который выходил на край своих владений и всматривался в окна домов, пытаясь выглядеть свою очередную жертву. Олеко, местный охотник, однажды попался к нему на забаву, и леший гонял его через весь лес, а потом вдруг вывел на околицу. После этого охотник лишился и ума, и речи – только мычал, бродя среди домов, да махал руками, словно желал избавиться от нечистого. А вдруг какой-нибудь родич того лешего сейчас крадется за ними по пятам? Стараясь не отставать от Шани, Хельга принялась читать молитву трем загорским святым, которая, по устойчиво бытовавшему мнению, лучше всего отпугивала приятелей Змеедушца. Услышав негромкие слова, Шани покосился в сторону Хельги, но ничего не сказал.
И нечисть-то ему никакая нипочем, думала Хельга, пробираясь сквозь кустарник. Когда колючие ветви змееполоха остались за спиной, она подняла голову и увидела, что они вышли на опушку, где стоял небольшой аккуратный домик. Дверь была заперта на засов, ставни заколочены, а белую простыню снега не запачкал ни единый след – в хижине лесника, если это была именно она, никто не появлялся с самого начала зимы. Шани с облегчением вздохнул и улыбнулся.
– Все, дошли, – сказал он. – Вот и отдых.
В домике, разумеется, оказалось не теплее, чем на улице, но незваные гости, пошарив по простеньким навесным полкам, обнаружили и лампу, и огниво, и мешок с сухарями, припасенные по старинному охотничьему обычаю для тех, кого судьба приведет сюда зимой. Возле печи нашлись и аккуратно заготовленные поленья, Шани развел огонь, и вскоре в доме стало вполне тепло и уютно. Рыжие отблески пламени побежали по стенам, и Хельга, выпутавшись из плаща и сняв шарф, с облегчением поняла, что на сегодня дорога закончена, холод ее больше не терзает, и можно – в самом деле можно – расслабиться и отдохнуть.
– Интересно, где сейчас лесник, – задумчиво промолвила Хельга, устраиваясь в углу на пушистой шкуре медоеда: брошенная прямо на пол, она служила чем-то вроде ложа.
Конечно, девушке следовало бы помочь Шани, который возился возле печки с пузатым металлическим чайником, но Хельга вымоталась настолько, что и шевельнуться не могла. Похоже, собственное тело ей уже не принадлежало, и, прикрыв глаза, Хельга словно наяву видела бесконечный зимний лес и себя, идущую среди деревьев.
– Лесник-то? Да, скорее всего, в Гервельте, пока охоты нет, – Шани пристроил чайник на железном крюке, и вскоре по избушке поплыл умопомрачительный аромат кевеи. – Устала, девица-красавица?
– Устала, – решилась признаться Хельга и поспешно добавила: – Но я же не могла вас одного…
Шани усмехнулся. В золотистом свете огня его лицо казалось очень спокойным и очень мудрым, словно он, глядя на пламя, понимал что-то крайне важное. Хельге вдруг подумалось, что она никогда не сумеет дотронуться до этого понимания. Скоро экзамены, а там они распрощаются насовсем.
– Спасибо, – проронил он. – Спасибо, я действительно признателен. У меня не так много друзей, которые волнуются обо мне.
Хельга поежилась и села, словно среди натопленной комнаты ее внезапно обдало стылым снежным ветром. Не обижайте меня вашей дружбой, хотела сказать она, если не можете дать большего, то и подачек не давайте… Шани снял чайник с огня и принялся разливать кевею по обколотым глиняным кружкам, найденным в закромах лесника; Хельга смотрела, как терпкий темно-коричневый напиток льется из носика и понимала, что едва сдерживает слезы.
– И вам спасибо, – сказала она в конце концов. У него ведь и без того хватает и трудностей, и забот. Незачем нагружать его еще и бабскими бедами. – Я рада быть вашим другом…
Потом они сидели за неровным, но крепко и основательно сколоченным столом и ужинали, и Хельга вдруг успокоилась и расслабилась настолько, что даже отпустила какую-то вполне себе хорошую шутку, над которой Шани искренне расхохотался чуть ли не до слез. Тогда в груди Хельги словно распрямилась сжатая пружина, и девушка вдруг ощутила невероятное облегчение. Больше не надо было ни смущаться, ни бояться себя и своих мыслей – в мире ничего не осталось, кроме крошечного домика в центре леса, отблесков пламени на стенах и уставших в дороге людей, которым сегодня уже было некуда спешить и нечего терять.
– Наставник, вы все-таки убьете принца? – Хельга наконец задала вопрос, который не давал ей покоя со вчерашнего дня.
Шани пожал плечами и пару минут размышлял молча.
– Не хочу я никого убивать, – сказал он. – Обернуться может и впрямь по-всякому, но… не хочу.
Тревога кольнула висок. Она никуда и не девалась, просто задремала, разомлев от тепла и покоя, но сейчас зашевелилась опять, и Хельга вдруг подумала, что видит Шани в последний раз. И это была не просто случайная мысль, а железная уверенность.
– Но ведь и принц может… – начала было она и не довела мысль до конца.
Шани пожал плечами. Сиреневые глаза мягко блеснули в золотистом полумраке комнаты.
– Может, – просто сказал он. – Но я надеюсь, что не станет.
Дыши глубже, глупая, откликнулся внутренний голос, не хватало тебе еще разреветься тут. Хельга шмыгнула носом и сказала, пытаясь преодолеть спазм, стиснувший горло:
– Несчастливая у меня судьба. Всегда теряю тех, кого люблю.
Шани вопросительно поднял левую бровь, разделенную пополам старым шрамом. На Хельгу он не взглянул, предпочитая смотреть на дно кружки. И что он там нашел интересного?
– Может, и не всех, – задумчиво откликнулся Шани, когда пауза явно затянулась и стала уже невежливой.
Хельга криво усмехнулась и с преувеличенным вниманием стала рассматривать свои пальцы – расцарапанные, с коротко срезанными ногтями. Мальчишеские некрасивые руки, но ведь надо же на что-то смотреть. Так пусть будут руки.
Ей и в самом деле было нечего терять. Все сделанное и несделанное припомнит и рассчитает Заступник на Суде, а сейчас у Хельги остался только внутренний озноб, с которым она никак не могла справиться. Пальцы быстро постукивали по стенке кружки – внутренняя дрожь вырывалась наружу.
– Не ходите туда, – попросила она, не отрывая взгляда от рук. – Не ходите. Принц, он… Он готов на все что угодно. А у меня матери нет, семьи нет… и вас не будет.
Тяжелая сухая ладонь опустилась на ее левое запястье. Хельга несмело подняла голову и, отважившись посмотреть Шани в глаза, не увидела там ничего, кроме усталости. В Хельге словно зазвенели струны, туго натянутые на колки.
– Неужели вы не видите, – проговорила она и не поверила, что смогла произнести это. Слова срывались с губ, словно родник, пробивающий дорогу сквозь скалы. – Не понимаете?
– Что?
– Что я люблю вас.
Слова вырвались на волю, и Хельга всей своей трепещущей в ознобе кожей ощутила точку невозврата, после которой уже ничего нельзя изменить и исправить. Рука Шани дрогнула и сжала ее пальцы.
– Я знаю, – коротко и просто ответил он.
Хельга почувствовала, как кровь пульсирует в висках. Вот как все спокойно и незамысловато. Он знает. Новость доведена до сведения, и ответ получен. Распишитесь в получении и живите себе дальше. Хельга попробовала отнять руки, но Шани их не выпустил.
– Я давно об этом знаю, – повторил он. – Хельга, но ты же помнишь, кто я. И я не могу дать тебе ни семьи, ни положения в обществе. Ничего…
Хельга все-таки освободила руки и порывисто подошла к печи – к огню, который сейчас казался намного легче и добрее того пламени, которое глодало плоть где-то в области сердца. Я же не ведьма, подумала она, зачем меня сжигать?
– Неважно, – сказала Хельга вслух. – Все это не имеет никакого значения… Просто не прогоняйте меня. Я скоро доучусь и уеду куда-нибудь… Я никогда вас не потревожу и ничего не попрошу. Мне просто… – Голос дрогнул и сорвался. – Я просто не могла больше молчать.
Тонкие рыжие язычки облизывали поленья, и Хельге вдруг захотелось протянуть к ним руку и ощутить ласку пламени. Шани поднялся с лавки и подошел к девушке. Хельга испугалась, что он сейчас услышит биение ее сердца.
Чужая рука опустилась на ее плечо. Хельга почувствовала, как по телу прошла властная горячая волна.
– Посмотри на меня, – негромко произнес Шани. – Посмотри, пожалуйста.

* * *

Пожалуй, Дрегиль в чем-то был прав, думал Шани, глядя куда-то вверх, в потолок. Огонь в печи давно погас, и в доме царила глухая непроницаемая тьма. Что можно рассказать о любви, кроме очередных напластований розовой пошлости.
Почему же тогда эта девочка была естественной, словно биение сердца? Которое, кстати, стало стучать с недовольными перебоями…
Приподнявшись на локте, Шани поцеловал спящую Хельгу в макушку и плотнее укрыл одеялом. Она что-то пробормотала во сне, но так и не проснулась. Пусть отдыхает, подумал Шани, завтра будет долгий и трудный день. Вернее, уже сегодня.
Сначала она плакала. Потом перестала. Потом ей было больно и горячо, и она кусала губы, чтобы не разрыдаться, но удержаться так и не смогла, и Шани все еще ощущал на губах соленый вкус ее слез. А потом, когда все закончилось, и они лежали рядом, не в силах разжать стиснутые ладони, то Хельга промолвила едва слышно: спасибо, это лучшее, что со мной было… Завтра она поймет, что отдалась некрученой-невенчанной, что у них нет абсолютно никакого будущего, что случившееся – не лучшее, а скорее, страшное, и теперь она полностью зависит от расположения Шани. Но это будет завтра.
Государь Миклуш знал, о чем говорит. Стоит распробовать вкус власти, и он придется по душе. И неважно, что это за власть – над влюбленной девушкой или над целой страной, вкус остается притягательным в любом случае. Хельга шевельнулась во сне, и Шани погладил ее по спутанным волосам.
– Спи, девочка, – шепнул он. – Все будет хорошо.
Он поднялся, подошел к столу и несколько минут чиркал огнивом, пытаясь зажечь лампу. Когда тихий свет озарил домик лесника, то Хельга пошевелилась под одеялом, но не проснулась. Шани сел за стол и какое-то время смотрел на спящую девушку, а затем вынул из своей сумки лист бумаги и чернильницу, которые всегда носил с собой, и принялся писать. Аккуратные, почти каллиграфические буквы с резким подчеркиванием гласных ложились на бумагу, Хельга спала, дыша тихо-тихо, а Шани чувствовал, что в нем словно пробуждается старое, давно забытое чувство. Закончив письмо, он снял с пальца перстень с аметистом и положил его на бумагу.
Далеко за лесом занимался рассвет.
Когда красное морозное солнце выплыло из сонно похрустывающего дымного тумана и зарумянило охрой стволы корабельных сосен, то Шани уже вышел на дорогу, ведущую в Гервельт. До особняка предстояло идти не больше часа.
«Моя встреча с принцем может обернуться по-всякому, в том числе и очень плохо. Если я не вернусь к завтрашнему утру, то забери мою сумку и это письмо и возвращайся в столицу. Скажи государю, что я сделал все, что было в моих силах, и погиб с честью».
Гервельт, изящный деревянный терем среди золотистых сосен, озаренный солнцем, казался иллюстрацией к старинной сказке. Мороз нарисовал дивные узоры на стеклах его окон; казалось, что за ними живет королевна или волшебница или таятся невиданные сокровища; Шани какое-то время рассматривал его балконы и башенки, прикидывая, какая часть особняка охраняется хуже, а затем решил не красться татем в ночи, а войти с парадного входа.
«Сегодня наши звезды падали в небо. Я не мог оторвать глаз от тебя и больше всего хочу никогда тебя не покидать. Понимай это как надежду или как признание… В знак серьезности намерений девушкам принято дарить кольца – забери то, которое я оставил. Важнее его и тебя у меня ничего и никого нет и уже не будет».
Он поднялся по ступеням и толкнул дверь особняка. Охранец, дремавший внутри, явно не ожидал гостей и вскочил со своей лавки с очень комичным видом. Шани смерил его презрительным взглядом и холодно приказал:
– Доложите принцу, что прибыл декан инквизиции.
Видимо, от удивления у охранца наступило нечто вроде помрачения мозгов – вместо того чтобы отправляться на доклад, он обнажил саблю. Ага, меня тут ждут с нетерпением, подумал Шани и вздохнул: что ж, хотите по-плохому – извольте.
Когда-то давно на Земле Саша Торнвальд занимался боевыми искусствами нового поколения, да и во время жизни в Аальхарне поднаторел в борьбе и фехтовании – впрочем, чтобы разоружить и слегка поучить глупца уму-разуму, не надо быть кем-то сверхвыдающимся, вроде спецагента Британской Федеральной Земли, приключения которого тянутся из дремучего двадцатого века. Несколько грамотных ударов – и охранец скорчился на полу. На всякий случай Шани подобрал его саблю и пошел по коридору к лестнице на второй этаж, ведущей к покоям принца.
По пути ему попался еще один охранный караул, безмятежно игравший в кости. Судя по всему, шум драки на первом этаже их совершенно не встревожил. При появлении Шани они поднялись со своих мест и угрожающе опустили руки на оружие.
– Я иду к принцу, – сурово сказал Шани и швырнул им саблю того охранца, который сейчас корчился у входа, пытаясь подняться на ноги. Сабля была приметная, с алой оплеткой и кокетливыми кистями, – охранцы ее узнали и сделали шаг назад, однако рукоятей собственных сабель не выпустили. Что ж все по плохому-то идет, устало подумал Шани и приготовился драться всерьез.
Впрочем, в этот раз вступать в бой ему не пришлось. Одна из дверей открылась, и Шани услышал сварливый голос Луша:
– Нигде от тебя не скроешься, святоша.
– Я счастлив, что вы это понимаете, ваше высочество, – откликнулся Шани.
Охранцы расступились, и он увидел принца. Сонный, в бархатном домашнем халате до пола, тот стоял в дверях и смотрел на Шани с сердитым недоумением, словно не понимал, как это декана инквизиции угораздило сюда добраться.
– Ладно, – сказал принц охранцам. – Ступайте отсюда. И завтрак накрывайте, ко мне братец изволили приехать. Праздновать будем, пировать будем. Вино несите, да побольше!
А ведь он и отравить может, подумал Шани, когда сел в компании принца за богато накрытый стол. Луш не соблюдал постов, и на тарелках можно было увидеть и смуглые куриные ножки, запеченные с травами, и фрикадельки, и нашпигованного кашей и колбасками поросенка, и густые ароматные соусы. Подцепив серебряной двузубой вилкой крылышко цыпленка, маринованное в меду, Шани отправил в рот небольшой кусочек, но ничего подозрительного не обнаружил. Вполне возможно, принц был честен. Хотя…
Губы и язык стало слегка пощипывать: это ясно говорило о том, что цыпленка мариновали вместе с гарвишем – местным растением, которое в кулинарии применялось только в особых случаях, вроде приезда в гости заклятых друзей: даже в небольших дозах оно было смертельным.
– Вина? – предложил Луш. Шани отрицательно покачал головой.
– Не люблю, спасибо.
Луш взял высокий хрустальный графин и с удовольствием выкушал бокал южного шипучего в одиночку. Утерев губы и отрезав себе знатный кусок поросенка, он поинтересовался:
– Чего приехал-то?
– Убедиться, что вы находитесь в Гервельте и не собираетесь в столицу, – сказал Шани и предложил: – Давайте поговорим начистоту.
Луш некоторое время молча жевал, глядя куда-то в сторону окна, за которым в серебристой снежной дымке ровными стражами стояли сосны. Пронзительная морозная синева неба резала глаза; Шани не торопил принца, отдавая должное завтраку. Со стороны это, должно быть, выглядело очень куртуазно: два господина благородного происхождения, истинные джентльмены, проводят чудесное раннее утро в компании друг друга.
Хельга наверняка уже проснулась. С испугом обнаружила, что осталась в избушке одна, и прочла его письмо. Шани подумал, что хочет вернуться живым. Очень хочет. Ему снова было куда возвращаться, и это дорогого стоило.
– Ну давай, – вздохнул принц. – От тебя все равно не отвяжешься, я чую.
– Итак, вы предприняли несколько попыток убить государя, – начал Шани. Луш недовольно крякнул и уселся на стуле поудобнее. – Я не позволил вам довести начатое до конца, и вы можете быть уверены, что не позволю и впредь. Как исполняющий обязанности шеф-инквизитора я мог бы отлучить вас от святой церкви прямо сейчас – за отказ поехать на войну. Вы понимаете, что это означает?
Луш скривил губы в неприятной ухмылке. Шани почувствовал, что наверняка целый охранный полк держит на прицеле незваного гостя и только и ждет сигнала, чтобы спустить рычаги арбалетов. Например, шелковый платок с монограммой, которым Луш сейчас обстоятельно и важно утирает жирные пальцы, упадет на пол…
– Младич не подпишет, – сказал принц, но в его голосе не прозвучало ожидаемой уверенности. – В кресле шефа сидит пока старый маразматик, а не ты. И патриарх не заверит.
Шани улыбнулся.
– Старый маразматик уже все подписал. Давным-давно. И Кашинец заверил. Приказ о вашем отлучении и государева булла о лишении всех прав состояния лежат в моем сейфе. Если я не вернусь в столицу завтра к вечеру, живой и здоровый, то документу дадут ход. Перед Заступником все равны. И еретики, и ведьмы, и наследник престола. Думаю, количество ваших незаконнорожденных братьев дает его величеству выбор. И вряд ли среди них будут такие щепетильные, как я.
Он блефовал напропалую и сам удивлялся собственной наглости. Разумеется, никаких бумаг подобного рода у него не было: Младич и Кашинец не настолько утратили здравый смысл, чтобы подписывать отлучение принца. Однако Луш об этом не знал и изменился в лице.
– Чего ты все с этой курицей возишься, – хмуро сказал он и быстро забрал у Шани тарелку. – Бери мясо, что ли. Отличный кабанчик, сам вчера застрелил… И водицы выпей, – принц поспешно всунул высокий бокал с водой в руку незваного гостя. – Да побольше, побольше.
Вода была ледяной, до ломоты в зубах. Шани осушил бокал и почувствовал себя лучше. Вовремя распробовал, как говорится.
– Ну как? – спросил Луш. – Попускает?
Шани кивнул.
– Спасибо, ваше высочество. Я так понимаю, что вы не оставите попыток ускорить встречу его величества с Заступником. – Луш недовольно отвел взгляд и промолчал, но Шани и не нуждался в его ответе. – А я не оставлю вас в покое. И даю слово чести, что не позволю это сделать.
Луш ухмыльнулся и придвинул к себе блюдо с густым соусом.
– Откуда у тебя честь, – промолвил он, – ни роду ни племени…
– В последнее время это не совсем так, – сказал Шани, наливая себе еще воды. Дотронуться до предложенного принцем кабанчика он так и не рискнул. – Другой на моем месте давно бы втерся в доверие к государю настолько, что уже носил бы корону. А вы бы проводили время в подземной тюрьме инквизиции, уверяю, что это не Заступниковы кущи, – он сделал выразительную паузу и закончил: – Ситуация патовая, вы не можете этого не видеть. Как будем ее разрешать?
Луш пожал плечами.
– Не знаю. Все давным-давно бы разрешилось, если б не такой ушлый тип, как ты. В любую дырку без мыла залезешь, – он помолчал, глядя в прежнюю сторону, за окно, и произнес: – Но, пожалуй, ты прав, нам надо прийти к какому-то общему решению. Что ты предлагаешь?
– Не знаю, – ответил Шани совершенно искренне. – Разве что вы дадите мне честное слово, а я ему поверю.
В отличие от Земли, где понятие чести давным-давно стало каким-то милым атавизмом, слово дворянина в Аальхарне стоило очень и очень дорого – особенно слово наследника престола. Луш вынул из-за пазухи шнурок с нательной иконой, поцеловал тонкую золотую пластинку с ликом Заступника и серьезно произнес:
– Клянусь, что не буду замышлять ничего дурного против его величества моего отца, – тяжелый и мрачный взгляд принца не нравился Шани, однако Луш был вполне искренен. – Даю честное слово, что останусь в Гервельте и не появлюсь в столице до окончания войны за Круг Заступника, – он поцеловал икону еще раз и убрал ее под рубашку. Шани кивнул, принимая клятву, и Луш произнес: – Надеюсь, этого хватит?
– Я верю вам, ваше высочество, – ответил Шани. – Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей искренности?
Луш гулко расхохотался – весело и от души. Отсмеявшись, он вытер выступившие слезы и ответил:
– Да как в тебе сомневаться, когда ты как блаженный Еремей, что на уме, то и на лице. Верю. Если до сих пор корону не надел, то и дальше не наденешь, – он хотел добавить еще что-то, но в дверь деликатно постучали, и в обеденный зал вошел тот самый охранец, которого Шани разоружил возле порога. Он посмотрел на декана инквизиции с мрачным неудовольствием, козырнул Лушу и доложил:
– Ваше высочество, охранный отряд схватил младшего инквизитора на подступной черте к Гервельту. Что прикажете предпринять?
Хельга, подумал Шани. За мной подалась, дурочка… Луш вопросительно вскинул бровь.
– Твой мальчишка? – спросил он.
Шани утвердительно качнул головой, стараясь сохранять максимально невозмутимое выражение лица.
– Вы, помнится, назвали его сестру шлюхой, Ваше высочество, – спокойно ответил он.
Луш хмыкнул и ответил:
– А я и не отступаюсь. Шлюха и есть.
Шани решил не развивать тему. Все равно Луш останется при своем.
– Ничего с ним не делайте, – приказал принц охранцу, который, судя по всему, прикидывал, как бы расквитаться с обидчиком. – Пусть посидит в караулке, наставник его сейчас заберет.
Шани допил воду из своего бокала и встал. Взять Хельгу за руку – и прочь отсюда, не прекращая радоваться, что оба они возвращаются домой живые и здоровые. Относительное перемирие достигнуто, он имел все основания верить честному слову принца – не снимая при этом особой охраны с государя. Береженого Заступник бережет. Обнаглеть, что ли, вконец и попросить у Луша карету до столицы?
Хельга, суровая и решительная, сидела на лавке в караульной и сейчас действительно напоминала насупленного мальчишку. Глядя на нее, Шани не мог сдержать улыбки: очень уж она была хорошая. Увидев наставника, Хельга поступила абсолютно по протоколу: поднялась, отдала поклон и отрапортовала не хуже охранца его высочества:
– Добрый день, ваша неусыпность. Прибыл по оставленному распоряжению сопровождать вас в столицу.
Луш заглянул в караульную, смерил Хельгу пристальным взглядом и поинтересовался:
– Как сестрица, парень? Смотри, выдерут ее плетьми да в смоле обваляют.
Хельга посмотрела на принца выразительно и очень нагло, но поддаваться на провокации не стала и промолчала. Шани надел плащ и сделал ей знак следовать за собой.
– Всего доброго, ваше высочество, – сказал он. – Благодарю вас за заботу о моем здоровье. Кстати, ваш гарвиш не причинил бы мне вреда. Никакого.
На Луша было жалко смотреть. Его покрасневшее мясистое лицо сделалось очень мрачным – словно обманули его ожидания. Хельга посмотрела на него с торжеством, которое быстро сменилось настоящим испугом: она вспомнила, что такое гарвиш, и для чего его используют.
– Противоядие, что ли, принимаешь? – осведомился Луш, стараясь, чтобы голос звучал как можно безмятежнее. Шани кивнул.
– Уже пять лет. Сразу после того, как стал брант-инквизитором.
Луш обиженно поджал губы, напоминая ребенка, у которого обманом выманили игрушку, да еще и потешаются над ним. Шани хотел было сказать что-то ему в утешение, но не стал и просто пошел к выходу.
Кстати, легкий закрытый возок с тройкой лошадей им предоставили сразу и без просьб.
Когда Гервельт остался далеко позади, а стройную колоннаду соснового храма сменили легкомысленные белоствольные деревья, очень похожие на земные березы, Хельга сняла рукавицу и протянула Шани кольцо, горячее от ее ладони.
– Возьмите, – сказала она. – Вам ведь нельзя без него.
– Оно теперь твое, – просто ответил Шани и отстранил ее руку. Хельга всхлипнула и приникла к нему.
– Принц хотел вас отравить?
Шани вкратце пересказал ей события сегодняшнего утра, упомянув и про отравленную еду, и про то, что охране был отдан приказ остановить его любой ценой, и про клятву, которую дал ему Луш. Хельга напряженно внимала каждому слову, а потом, когда Шани завершил свой рассказ, промолвила едва слышно:
– Чудом спаслись. Чудом.

* * *

Если Шани позднее вспоминал следующий месяц – а он очень не любил его вспоминать – то память неизменно подсовывала ему залитую весенним солнцем комнату, ручьи капели, бойко стучащие по подоконнику, голоса людей и шум города, доносящийся с улицы. На полу лежала растрепанная стопка листов «Ромуша и Юлеты», вся черно-красная от его поправок, и Хельга, свесив тонкую белую руку с кровати, перелистывала ее, читая то один отрывок, то другой. Время шло к выпускным экзаменам в академиуме, и ей следовало посвящать время не бездарным черновикам Дрегиля, а учебникам по инквизиторскому ремеслу, богословским трудам и собственным лекционным записям – однако у Хельги никогда не было проблем с учебой, и она могла позволить себе несколько манкировать подготовкой. Ее будущее было уже определено: Шани нашел ей место в одном из отделов центрального архива – спокойная и непыльная работа практически в одиночку, что позволило бы избежать возможного разоблачения. Потом он планировал достать для нее документы на женское имя и официально устроить к себе домоправительницей.
Весна была совершенно не-аальхарнской, дождливой и унылой, – весна была светлой, певучей, синей и золотой. У Шани были дела, множество дел, но позднее он не мог вспомнить, чем занимался в академиуме, в допросных, в зале суда – на память приходила только солнечная комната, ветер, что играл с листами рукописи, и Хельга, которая всматривалась в стихотворные строки, иногда зачитывая что-то вслух. И если рай – его маленький личный рай – в принципе мог существовать, то он был здесь, в этой комнате.
Они были.
Они любили друг друга.
Счастья им было отведено ровно двадцать девять дней. А потом все закончилось.

Глава 10
Молитвенное колесо

Весть о том, что Превеличайший Круг Заступника отвоеван у неверных, а кругоносцы с торжеством возвращаются домой, прилетела в столицу в первый день поста и распространилась быстрее пожара в иссушенной солнцем степи. Мастера всех гильдий остановили работу, в школах и академиумах были отменены занятия, во всех церквях звонили в колокола. Надев праздничные платья, горожане высыпали на улицы. Всюду пели священные гимны, всюду царила и правила всеобщая радость и ликование, словно люди были свято уверены, что теперь-то, после обретения святыни, их жизнь коренным образом изменится к лучшему.
Наверное, Шани был единственным человеком в столице, не разделявшим поголовного восторга. Древняя реликвия – это, конечно, замечательно, новость сама по себе была превосходной, однако вместе с Кругом в столицу возвращался и Луш, и вряд ли этот факт можно было считать хоть сколько-нибудь доброй новостью. Принц честно следовал данному им слову до этого момента, но что будет дальше? Стоя на площади среди ликующих и веселящихся людей и глядя, как в город, подняв торжественные знамена с ликом Заступника, входят первые отряды кругоносцев, Шани мучительно размышлял о том, что же ему теперь делать, и ничего не мог придумать. Вокруг пели, кричали, бросали в воздух шапки, совершенно незнакомые люди обнимались, словно старые друзья; Шани смотрел на них, и ласковая улыбка, застывшая на его лице, постепенно превращалась в гримасу боли.
В конце концов он махнул на все рукой и отправился во Дворец инквизиции. Священный Круг должны были доставить прямо туда для подробнейшей экспертизы и заключения, является ли святыня святыней, а не каким-либо еретическим порождением. Сулифатские шейхи воевать не любят и не умеют, предпочитая решать вопросы с помощью золота и драгоценностей, и вполне могли откупиться от воинов священного войска предметом, который в действительности не имеет никакого отношения к Заступнику. Пробиться сквозь толпу стоило Шани немалых сил: всякий встречный и поперечный искренне желал с ним обняться и разделить свое счастье, но в конце концов Шани выбрался к стоянке экипажей, где в ожидании хозяина расположилась его карета, и увидел Хельгу.
Дрегиль ничего не понимал в любви. Шани шел к девушке, глядя, как Хельга, небрежно привалившись плечом к дверце кареты, вдумчиво читает какие-то документы, и на душе у него было светло – и для этого не понадобилось никаких чудес и заморских святынь. Все было рядом – стоит только протянуть руку. Хельга оторвалась от своих бумаг и широко улыбнулась.
– Добрый день, ваша неусыпность, – на людях она была подчеркнуто сдержанной и официальной, но в зеленых глазах так и кувыркались озорные изумрудные бесенята. – Простите за беспокойство, но мне нужна ваша подпись на гарантийном письме.
Шани вынул из поясной сумки походную чернильницу и перо и быстро расписался в том, что Хельгин Равиш достойно учился, проявил подлинное рвение в истинной вере и обретении знаний и вполне готов стать сотрудником архива. Хельга довольно улыбнулась и, спрятав письмо в карман, открыла перед Шани дверцу кареты.
– Я вам понадоблюсь сегодня, ваша неусыпность?
Вопрос был скорее риторическим, чем действительно нуждавшимся в ответе. Шани взял ее за руку и негромко сказал:
– Бегом в архив, потом в инквизицию. Туда привезли Круг Заступника, я буду проводить осмотр. Думаю, тебе будет полезно поучаствовать.
Хельга коротко тряхнула головой, словно паж владыческого корпуса.
– Повинуюсь, ваша неусыпность, – она поднялась на цыпочки, и горячий шепот обжег щеку Шани: – Я тебя очень люблю.
– Я тебя тоже, – так же тихо сказал Шани.
Хельга отошла в сторону, он сел в карету и постучал в стену, приказывая кучеру трогаться. Тот переливисто свистнул, огрел лошадей вожжами, и карета двинулась вперед. Хельга некоторое время смотрела ей вслед, а потом быстрым шагом направилась в сторону центрального архива и растворилась в праздничной толпе.
Если на улице то и дело хлопали фейерверки и раздавались разудалые веселые песни, то во Дворце инквизиции царила сосредоточенная тишина, словно никому здесь и дела не было до народных гуляний снаружи, и серьезные братья-инквизиторы не собирались разделять с горожанами их восторг. Шани прошел по основному коридору, быстро заглянул в пыточную, где Коваш вдумчиво и старательно работал с упорствующей злонамеренной еретичкой, и, убедившись, что его присутствие нигде не требуется, отправился в особый зал, куда несколько часов назад доставили Круг Заступника. Надо же, все считали его мифом, а сулифатские шейхи перепугались так, что взяли и где-то раздобыли. Пожалуй, стоит почаще у них что-нибудь искать из несуществующего, подумал Шани и, толкнув тяжелую, окованную освященным железом дверь, вошел внутрь.
В центре зала стояло огромное пыточное колесо, на первый взгляд действительно старинная вещь. Возле него уже расположились несколько младших коллег Шани, которые с задумчивой сосредоточенностью обмеряли колесо медными линейками и вносили результаты измерений в отчетные листы. Отвратительная казнь, подумал Шани, подходя вплотную, просто отвратительная. И кто ее придумал-то, хотелось бы знать… Сначала палач ударами тяжелого железного прута переломает ноги, затем руки – так было и с Заступником, если верить Писанию. Тот прут, кстати сказать, хранился в монастыре Кивуш и имел славу чудотворного. Потом несчастного Бога положили на это колесо, вбив в запястья гвозди, чтоб казнимый не упал, а колесо установили на шест, и Заступник долго, почти сутки, пролежал на нем, безразлично глядя в низкое аальхарнское небо и медленно умирая от боли и обезвоживания. Святой сотник Лонхен, помнится, отогнал ворон, которые вознамерились расклевать тело и глаза казнимого, за что Заступник пообещал: после же будешь со мной на Небесах.
– Предварительные результаты? – осведомился Шани.
Один из инквизиторов выпрямился и доложил:
– Колесу минимум восемьсот лет, ваша неусыпность. После вознесения Заступника подобной казни подвергались недолго.
– Ее после Всеобщего собора отменили как неподобающую еретикам и грешникам, – подал голос второй его коллега. – Как раз восемьсот лет прошло.
Шани протянул руку и дотронулся до черного твердого дерева, пытаясь понять собственные ощущения. Орудие омерзительной, позорной казни превратилось в символ веры – и если это действительно был тот самый круг, то Шани сейчас прикасался к чему-то имевшему подлинную силу и подлинную власть и бывшему выше силы и сильнее власти. Оно было… Шани не знал, как это описать, но найденное колесо казалось сейчас смыслом и сутью вещей. Шани дотронулся до заржавленного грязного обода колеса, и реликвия откликнулась: его словно ударил легкий разряд тока, и на какое-то мгновение он увидел и понял весь мир, в котором его ждали боль и смерть – и ничего кроме. Это было страшное, призрачное ощущение прикосновения к чему-то, что он не мог объяснить, несмотря на все знания этого мира и всю науку недостижимой Земли.
Инквизиторы смотрели на него с настоящим, нескрываемым ужасом. Шани покачнулся, но на ногах устоял.
– Ваша неусыпность, – окликнул его один из них. – Ваша неусыпность, что с вами?
Видимо, Шани в самом деле сильно изменился в лице, если эти крепкие мужчины, повидавшие всякого по долгу службы, сейчас настолько испуганы. Он провел ладонями по щекам и негромко, но отчетливо произнес:
– Ничего, братья, ничего. Вы осмотрели крепления?
Инквизиторы подошли к колесу и некоторое время изучали тяжелые винты, которыми обод крепился к дереву, сначала соскребая, оттирая и вычищая въевшуюся грязь, а затем делая замеры. Шани внимательно наблюдал за ними – похоже, прикосновения к колесу никак на них не влияли. Во всяком случае, ни один из его коллег не подал виду, что с ним происходит что-то необычное.
Может, и ему просто показалось?
– Крестовой винт, – наконец, заключили инквизиторы. – Такой тип был в ходу при языческих государях, то есть примерно сто лет после казни Заступника. Потом стали использовать плоские винты.
– Дата, дата, – поторопил их Шани и принялся копаться в ящике с инструментами. Мысль о том, что ему снова придется дотрагиваться до колеса, вызывала у него странный трепет, какой бывает, если стоять в горах над пропастью, когда разум говорит, что стоит сделать пару шагов назад, но чей-то голос шепотом велит посмотреть вниз и изведать томительное счастье падения. – Нам нужно определить время создания этого колеса, братья, помогите мне.
Втроем они с трудом открутили винты и сняли с колеса обод. Шани казалось, что он заживо препарирует человека. Затем он взял из ящика маленький рубанок и, мысленно попросив прощения у колеса, несколько раз провел им по деревянной грани. Инквизиторы дружно ахнули. Из-под лезвия закудрявилась темная стружка, и в воздухе отчетливо запахло терпким южным орехом. Шани провел ладонью по срезу, но, вопреки ожиданиям, больше ничего не случилось. Видимо, колесо уже сказало ему все, что считало нужным. Он опустил ненужный уже рубанок и произнес:
– Братья, это крептский орех. Последнее дерево спилили незадолго до начала проповедей Заступника.
Инквизиторы дружно ахнули и подошли поближе, испуганно глядя на срез. Черная древесина в том месте просвечивала красными прожилками. Шани вспомнил загорскую легенду: крептский орех раньше дрожал на ветру, потому что знал – на колесе из него погибнет Заступник, а под темной корой у него текла алая густая кровь.
– То есть это… – начал было один из братьев, но так и не закончил фразы.
Шани утвердительно кивнул:
– Круг Заступника. Это он.
Шани вдруг ощутил неимоверную легкость, словно в самом деле сорвался с горы и теперь летел вниз, еще не ведая о боли падения и не веря в возможность боли.
Круг увезли из Дворца инквизиции и установили для всеобщего поклонения в кафедральном соборе Залесского Заступника. Шани несколько раз доложил о результатах инквизиционного расследования, доказал подлинность сакрального предмета, и радость людская взлетела под облака, где по такому же кругу каждый день ходило солнце. Горожане потянулись в собор – поклониться святыне, которую уже успели наделить чудодейственными свойствами: якобы она исцеляла смертельные болезни и даже воскрешала мертвых, если те были хорошими людьми. Шани стоял возле круга и пытался ухватить за хвост какую-то упущенную мысль, что маячила на грани сознания и мешала ему, словно заноза. Яркий солнечный день будто бы вдруг утратил что-то очень важное – и Шани никак не мог понять, что именно.
– Благословите, ваша неусыпность…
– С праздником! Радость-то какая!
– Привел Заступник счастья дождаться…
– Благословите, ваша неусыпность…
Когда через несколько часов в голове зашумело от восторженных голосов, а лица счастливых горожан слились в одну пеструю лепешку, Шани отправился в закрытую часть храма, куда имели допуск только священники и представители инквизиции. Там хранились особые молитвенные колеса – цилиндрические барабаны на оси, исписанные молитвами на староаальхарнском наречии. Барабаны следовало крутить, читая древнюю молитвенную формулу освобождения разума, чтобы получить ответы на те или иные вопросы, когда молитвенные колеса выстроятся в нужном положении. Шани закрыл за собой дверь и некоторое время неподвижно стоял на пороге, глядя, как длинные ряды тяжелых, тускло блестящих колес уходят вдаль, и выпуклые буквы на них словно сливаются с вечерними сумерками. Затем он приблизился к сияющей медной рукояти и с усилием повернул ее.
Колеса откликнулись на зов с величавым достоинством – по рядам прошел низкий густой звук, не лишенный, впрочем, определенной мелодичности. Шани повернул рукоять снова, и молитвы, начертанные на колесах, встали в нужном порядке. Он пошел вдоль ряда, ведя пальцем по медным буквам с длинными хвостиками, и, когда выпавший текст закончился, то Шани оставалось только тяжело вздохнуть. Ему выпала молитва Отчаяния – слезный плач несчастного пророка Илии, потерявшего семью, дом и надежду и взывавшего к Заступнику из чумной ямы. Шани прорывался сквозь старинное нагромождение давно вышедших из употребления слов и словесных форм, но понял совершенно точно – события развиваются от плохого к худшему, и он уже ничего не сможет с этим поделать. Поздно.
Да где же Хельга, в конце концов? До архива полчаса спокойной ходьбы, она бы уже пять раз успела вернуться. Или вместо подлинного Круга Заступника решила готовиться к экзаменам?
Едва только он вспомнил о Хельге, как дверь молитвенного зала отворилась, и внутрь вбежал Михась. Парня трясло в нервном припадке, а по щекам его струились слезы. Раньше Шани и представить не мог, что этот упрямый бычок способен на истерику, – и это окончательно утвердило его в мысли о том, что свершилось непоправимое.
– Михась, что такое? – спросил он.
Академит вытер слезы рукавом мантии и выпалил:
– Ваша неусыпность, там Хельгин…
Шани почувствовал, что долгое падение завершилось. Удар о камни был физически ощутим – тело пронзило мгновенной и острой болью.
– Что – Хельгин? – спросил Шани и не узнал собственного голоса.
Щекастое лицо Михася исказилось в болезненной гримасе, он шмыгнул носом и разрыдался.
– Убили, – разобрал Шани сквозь громкие всхлипы. – Хельгина… убили.

* * *

Когда Шани сдал рыдающего академита на попечение инквизиционного лекарника и вошел в специальный медицинский зал, то Хельгу уже положили на стол для вскрытия, и Дервет, знаменитый столичный прозектор, готовился проводить аутопсию, подбирая нужные инструменты. Оторвавшись от своего ящика, он внимательно и серьезно посмотрел на декана инквизиции и промолвил:
– Ваша неусыпность… вам бы к лекарнику. Выглядите так, словно вас сейчас удар хватит.
Хельга лежала на сияющем железе особого стола для вскрытия – изломанная кукла в академитской мантии. Тонкая рука с черно-красным браслетом синяков на запястье свисала с края стола настолько жалко и безвольно, что Шани всем сердцем понял: это все. Она умерла. Это настолько не вязалось с реальностью, что не могло быть ничем, кроме правды.
– Не надо, – негромко сказал Шани. – Дервет, оставьте мне инструменты и уходите. Я все сделаю сам.
Больше всего он боялся, что прозектор начнет упорствовать, и придется вдаваться в объяснения и доказательства. Так и случилось. Дервет отложил взятую было пилку для вскрытия черепной коробки и подошел к Шани вплотную.
– Ваша неусыпность, ну зачем? Это же моя работа, – Дервет всмотрелся в лицо Шани и встревоженно проговорил: – Да вы еле на ногах стоите. Давайте так, вы присядьте пока, я за лекарником сбегаю.
Узкая изящная рука Хельги свисала со стола, и Шани не мог отвести от нее взгляда, думая только о том, чтобы не закричать.
– Я вел их курс три года, – сказал он, стараясь говорить так, чтобы в голосе не проскальзывали дрожащие истерические нотки. Он и впрямь был близок к некрасивой истерике – настолько все внутри дрожало и рвалось. – Парень сирота, никого у него нет. Дервет, ну будьте вы человеком, Змеедушец вас побери. Не надо тут посторонних, – Шани подумал, что сейчас попросту возьмет Дервета за шкирку и выставит прочь, если тот не уйдет по доброй воле. Нужные слова едва выговаривались, их приходилось вытягивать наружу, а они упирались, словно знали: того, что случилось, нельзя исправить никакими словами. – Я все сам сделаю. Трумну только надо подготовить.
Дервет пожал плечами и произнес:
– Ну ладно, вы тут главный, в конце концов. Но лекарника вам все-таки надо. Не хочу вас на этом столе увидеть.
Когда он в конце концов покинул прозекторскую, то Шани некоторое время стоял неподвижно, собираясь с духом, а затем приблизился к столу и взглянул в мертвое лицо Хельги, искаженное болью. Глаза девушки, темно-зеленые неподвижные озера, были открыты и смотрели куда-то сквозь Шани и вверх, выше, словно Хельга хотела увидеть что-то очень важное или хотела заплакать, но не могла.
– Хельга… – негромко произнес Шани, и это имя никак не вязалось с мертвой куклой на столе, словно настоящая Хельга Равушка была очень-очень далеко и не имела никакого отношения к этому телу. Проведя ладонью по лицу и стерев слезу, Шани начал расстегивать академитскую мантию. По обычаю мертвеца предстояло обмыть и переодеть в чистое, а потом положить в трумну и похоронить на следующий день, когда солнце постепенно начнет клониться к закату.
«Я тебя очень люблю».
«Я тебя тоже».
Что он знал о любви, этот графоман… Ему не приходилось зачерпывать святую воду серебряным ковшом и отрывать кусок ткани от освященного лоскута, чтобы провожать в последний путь единственного близкого человека…
Приготовив все необходимое, Шани снял с Хельги мантию и отшатнулся, зажмурившись.
Ножевых ранений было пять. Судя по всему, смертельным оказалось последнее – широкое лезвие вошло прямо в сердце, оборвав страдания жертвы. Шани провел ладонью по холодной коже: а ведь до этого ее еще и били, причем, судя по отпечаткам, истязатели были обуты в тяжелую массивную обувь на манер той, что носит государев охранный отряд. Внутренняя поверхность бедер была покрыта засохшей кровью.
Шани выдохнул и опустил ткань в ковш со святой водой.
– Заступник волей своей и милостью очистит тебя от грехов, – хрипло произнес он и провел влажной тканью по лбу и щекам Хельги. Она смотрела в пустоту, и Шани знал, что этот мутный взгляд будет преследовать его до конца жизни. А сегодня она сложила гарантийный лист вчетверо, улыбнулась и убежала. Если бы он только знал, что Хельга бежит навстречу своей смерти…
– Будь невинна и чиста перед ним, как в момент рождения, – горло перехватило спазмом, и Шани несколько долгих минут молчал, восстанавливая дыхание. – Он примет тебя в вечно цветущих садах, и посадит за свой стол, и наградит непреходящей радостью…
Окровавленная вода стекала на пол, убегая по специально пробитому желобку в сток. А он ведь обещал, что с Хельгой не случится ничего плохого. И она верила.
– Он смоет с тебя боль и муку смерти и скажет: ты не знала счастья, так изведай, каково же оно. Ты уже не здесь, ты с ним, – Шани поднял руку и закрыл мертвые глаза; теперь Хельга лежала с сосредоточенным и торжественным спокойствием на грустном бледном лице, и это было действительно – все.
Закончив обмывать тело, Шани переодел Хельгу в чистый балахон, которых в прозекторской хранилось в избытке, обвил сложенные руки длинными четками и поправил волосы. Он провел несколько пустых часов, благословляя людей, не имеющих к нему никакого отношения, а Хельгу в это время насиловали и убивали. Если бы знать, если бы только знать… В кармане академитской мантии он обнаружил гарантийное письмо с собственной подписью, несколько минут рассматривал бесполезную бумагу, а потом гневным движением смял в ладони и швырнул в угол. Будь оно все трижды и три раза проклято, будь оно все…
В другом кармане оказалась тонкая золотая цепочка с крохотным Кругом Заступника, компанию которому составлял деканский аметистовый перстень. Расстегнув упрямую застежку, Шани снял свой перстень и надел на безымянный палец левой руки. От его союза с верой, заключенного в Шаавхази, не осталось ничего, кроме озноба и тьмы одиночества. Можно с полным на то правом считать себя вдовцом. Цепочка с кругом отправилась на шею хозяйки, и облачение покойной было завершено.
Кто? Узнать бы только, кто это сделал, да он ему сердце голыми руками вырвет! Шани стиснул кулак и ударил по столу, потом еще – просто ради того, чтобы ощутить что-то, кроме голодной жгущей пустоты. Боль пришла, но какая-то слабая, невыразительная.
– Хельга, – прошептал он. – Хельга, прости меня…
Никто не откликнулся.
Шани прошел к столу прозектора и взял отчетный лист. «Хельгин Равиш, – прочел он, – академит, младший сотрудник инквизиторского корпуса. Предположительное время смерти: пять часов пополудни. Предположительная причина: убийство. Тело найдено на площади Цветов, вход в восьмой дом».
Вот оно что. Хельгу замучили и убили напоказ, подбросив тело к его дому. Чтобы посмотрел, подумал и сделал выводы. Шани вдруг понял, что не может дышать – воздух поступал в легкие тугими короткими толчками, и перед глазами уже серела пелена обморока.
Он встряхнул головой, и наваждение медленно исчезло. Присев к столу и взяв в руки перо, Шани подумал и написал в заключении: «Причина смерти: удар ножом в сердце. Время смерти: пять часов пополудни, подтверждено». Поставив свою подпись, он откинулся на неудобную спинку прозекторского стула и закрыл глаза.
Неизвестно, сколько времени он просидел так, молча, наедине со своим горем, потом в дверь деликатно постучали, и в прозекторскую вошел Дервет. В руках у него был ларчик с алым кругом на боку – аптечка. Прозектор посмотрел на декана инквизиции и сокрушенно покачал головой.
– Ваша неусыпность, – сказал он, – выпейте-ка вот это, – из аптечки появились пузырьки с какими-то микстурами, и Дервет споро и ловко принялся смешивать снадобье. Шани следил за быстрыми движениями его рук и думал о том, что с такой же быстротой надо было бы смешать не лекарство, а яд. В воздухе приятно повеяло легким расслабляющим духом прянты; прозектор всунул бокал со смесью в руку Шани и приказал: – Залпом, ну. Залпом.
Шани послушно выпил, и дышать стало немного легче.
– Вы привезли трумну? – спросил он.
Прозектор кивнул:
– Конечно, – он посмотрел в сторону покойницы, а затем на отчетный лист с криво вписанными строчками и ухмыльнулся: – О, да вы все сделали уже.
– Да, – кивнул Шани, а сам подумал: нет. Далеко не все.
Потом они уложили Хельгу в гроб, и прозектор установил на место крышку. Бледное лицо Хельги мелькнуло и погасло во тьме. Когда застучал молоток, вгоняя гвозди в дерево, Шани провел по лицу ладонью, словно снимал невидимую паутину, и вышел из прозекторской. Здесь ему было больше нечего делать.
На улице стояла глухая ночь, шел дождь, и тусклый свет фонарей разбрызгивался по булыжникам мостовой. Шани поднял капюшон и пошел куда-то в сторону Халенской слободы – без особой цели, в никуда, просто ради того, чтобы двигаться. Вскоре он услышал быстрые шаги за спиной и, обернувшись, увидел двух человек в длинных плащах, которые торопливо следовали за ним.
Вот только уличных бандитов мне сейчас недоставало, подумал было он, но двое подошли, и Шани узнал в них Алека и Левко со своего курса. Судя по угрюмым покрасневшим лицам, ребята недавно плакали, не в силах скрывать своего горя.
– Наставник, – окликнул Левко. – Там… там всё, да?
– Всё, – кивнул Шани, глядя сквозь них. Не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Ничего не хотелось. – Ударили ножом в сердце. Обобрали. Бросили на улице. Все.
Алек всхлипнул и обвел лицо кругом. Отчего-то Шани захотел ударить его по руке, даже пальцы дрогнули, сжимаясь в кулак. Круг Заступника… Да где был тот Заступник, когда ее убивали? Было ли ему в его недостижимом небесном блаженстве дело до того, что Хельгу били ногами, ломая ребра, и тушили самокрутки о грудь? Вряд ли. Вряд ли…
Он почувствовал злость. Тяжелую душную злость и обиду. На Заступника, на себя, на весь свет.
– Я еще спросить хотел… – начал было Алек и поправился: – Мы спросить хотели…
– Ну?
Алек помялся и выдал:
– Наставник, а как ее звали на самом деле?
Шани подумал, что раньше, по меньшей мере, удивился бы этому вопросу, но сейчас в душе было темно и пусто. Допустим, знали они, что Хельгин Равиш замаскированная девушка, так какая теперь разница? Это ее не вернет. Ее ничто не вернет.
– Хельга Равушка, – ответил Шани. Впереди призывно маячил зеленый фонарик кабачка, который работал до последнего посетителя, и ему вдруг подумалось, что сейчас просто необходимо напиться, иначе внутреннее напряжение его разорвет в клочья. – Давно вы в курсе?
– Давно, – проронил Алек. Он тоже, как и Шани, смотрел в никуда и то сжимал, то разжимал кулак.
Шани вдруг пришло на ум, что, возможно, бедный парень любил ее.
– Что ж не донесли?
Алек посмотрел на него, как на умалишенного.
– Она была… смелая, – сказал академит. – Она правильная была. Да мы бы сами за нее кому хочешь глотки перегрызли, – окончание фразы растаяло в сиплом шепоте, и парень заплакал – теми тихими, тяжелыми слезами, которые никому и никогда не приносили облегчения. Шани хотел было что-то ему сказать, но все слова сейчас не имели ровно никакого значения.
Какая теперь разница, какой она была, если ее самой больше нет и никогда не будет.
– Похороны завтра днем, – глухо откликнулся Шани. – Если что-то узнаю, то расскажу.
Больше говорить было незачем и не о чем. Зеленый фонарик кабачка маячил впереди болотным светлячком, зазывающим в пучину.

* * *

«Страшно, когда человек уходит навсегда. Не из твоей жизни, просто уехав из города куда-нибудь на Север. Уходит из жизни своей».
Потолок то удалялся, уплывая чуть ли не в космос, то нависал прямо над лицом. Комната крутилась, словно ее заколдовал очень злой волшебник, – крутилась и не желала останавливаться. Шани оторвал было голову от подушки и попробовал встать, но с первого раза у него ничего не вышло. Осмысленные движения вряд ли возможны, если вчера ты допоздна упивался отвратительной брюквенной варенухой в таверне Каши Паца. Осознанно и со смыслом упивался.
Кабатчик, господин Пац, оказался человеком благоразумным и крайне деликатным. Видя, в каком состоянии находится посетитель, с сочувствующими разговорами он полез только после того, как Шани выпил третью кружку варенухи и дошел до той кондиции, когда слова имеют хоть какой-то смысл. Шани не вдавался в детали всего, что произошло за день, и просто сказал, что у него умер друг. Очень близкий и очень хороший друг.
«Он никогда не вернется. Никогда».
«Я знаю…»
«Только ты к нему. Но от этого еще горше и еще страшнее».
«Знаю».
На столе возле кровати Шани увидел тощую кипу листов, исписанных аккуратным девичьим почерком. Лекции Хельги по уголовному праву Аальхарна, раздел о ереси. Через неделю предстоял экзамен, и она к нему готовилась… И сейчас бы сидела, подобрав ноги, в его кресле и штудировала свои записи, машинально грызя тонкий карандаш. Шани знал, что если он сейчас поднимется и пройдет в другую комнату, то увидит там оставленное платье Хельги и ее парик – не возвращаться же в девичьем образе в академитские комнаты – и платье хранит ее запах и тепло. Можно уткнуться лицом в рукав, забыться на какое-то время и поверить, что Хельга просто ушла – готовиться к экзаменам в центральной библиотеке, относить гарантийное письмо в архив, участвовать в дружеской пирушке с однокурсниками…
«Говори. Говори больше и что угодно. Любую ерунду. Иначе скорбь соберется в сердце и не найдет выхода. А ты еще молод и еще должен пожить».
Помнится, ночью после этой фразы Шани долго смотрел на дно кружки с варенухой и действительно ощущал тяжелый темный сгусток, который неторопливо, но уверенно ворочался в левой стороне груди. Господин Пац внимательно смотрел на него, а за окном была непроницаемая тьма, шел дождь, и казалось, будто весь город вымер.
Господин Пац придерживался древней веры своих почтенных сулифатских предков и не признал своего высокочинного гостя. Иначе наверняка говорил бы что-то другое. И не с таким искренним сочувствием и пониманием.
«Наверно, вы тоже кого-то потеряли», – выдавил Шани, когда молчание стало уже неприличным. Пац обновил его кружку и ответил: «Да. Дочь. Ей тогда было четырнадцать, и мы готовились отдавать ее замуж. Но я уже научился с этим жить».
Шани усмехнулся и ответил, что если так, то тогда ему очень сильно повезло.
Потолок то спускался вниз, то взмывал куда-то в недосягаемую высоту. Шани смотрел и думал, что не сможет подняться, да и какой в этом смысл вообще: куда-то идти, что-то делать, говорить с посторонними, ненужными людьми, когда Хельги больше нет, и она не вернется. Что теперь вообще имеет хоть какой-то смысл? Все бросить, сложить с себя чин и уехать в Шаавхази, чтобы переписывать жития святых и смотреть, как птицы вьют гнезда на монастырской стене, – Шани внезапно подумал, что это самый лучший выход из положения. Отец Гнасий был прав.
Больше всего его сейчас мучила необходимость вставать, куда-то идти, заниматься делами и сохранять ровное и невозмутимое выражение лица. Трагическая смерть ученика – действительно скорбное событие, кто же спорит, но не до такой степени, чтобы переживать и убиваться, как по родному. Шани потер переносицу и припомнил какие-то старые земные стихи о том, что если у тебя беда, то казаться улыбчивым и простым – самое высшее в мире искусство. Есенин, кажется… да, точно Есенин. Его изучали в шестом классе, но Саша Торнвальд имел привычку скачивать учебники последующей ступени и изучать их заранее. Химия, биология и литература. Любимые.
Черт возьми, чего бы он ни отдал за то, чтобы Хельга сейчас была жива. Сам бы в трумну лег и глаза закрыл.
Соберись, окликнул его внутренний голос. Жесткий и циничный, он словно ухмылялся, видя в этой ситуации нечто невероятно смешное. Хватит соплей по древу растекаться, лучше включи мозги и сообрази.
Что именно, устало подумал Шани, что именно мне нужно сообразить?
Кто ее убил, живо откликнулся голос. Ее ведь убили из-за тебя. Чтобы как-то оказать влияние на твою скромную персону. Этот кто-то точно знал, что Хельга девушка, иначе бы не созвал столько народа полакомиться сладеньким. Этот кто-то знал, что у вас отношения. Этот таинственный кто-то настолько умен, что понял: в случае ее мучительной смерти ты надолго будешь умственно и душевно парализован и не сможешь принять никаких взвешенных и продуманных решений. Осталось только разгадать загадку. Одно слово. Всего одно.
Шани вдруг понял, что в его дверь стучат, причем довольно долго и настырно. Похоже, его и разбудил именно этот тревожный и нетерпеливый стук.
На пороге стоял специальный гонец по особым поручениям Сим, одетый в траур. Он козырнул и доложил:
– Ваша неусыпность, государь скончался сегодня ночью.
Ощущение было таким, словно Шани изо всех сил ударили под дых, а потом еще и еще. Загадка разрешилась самым невероятным и циничным образом, все элементы головоломки встали на место, и абсолютная ясность понимания пронзила его, словно стрела.
– Порча, ваша неусыпность, – сказал Сим и опустил голову, желая скрыть свое горе. – На его величество навели порчу…
Действительно, слово было только одно.
– Принц, – произнес Шани. – Бегите, передайте его высочеству, что я буду через час. До этого ни в коем случае не трогайте тело и не приступайте к омовению.
Гонец отдал честь и бросился бежать.

Глава 11
Фумт

Когда спустя положенный час Шани, подтянутый, выбритый и без всяких следов попойки на лице, вошел во дворец, то город уже погрузился в траур. Ветер еще гонял по булыжникам мостовой вчерашние ленты и бумажные фонарики, украшенные золотым кругом, но на всех столбах уже поднимались черные знамена, и вместо недавнего смеха отовсюду несся плач. Народ любил своего государя и, насколько мог судить Шани, грустил совершенно искренне. Владыческая челядь опускала темные занавеси на окнах, и дворец тонул в скорби, мраке и тишине.
Быстро следуя по коридорам, в которых медленно умирал свет, Шани ловил на себе заинтересованные и испуганные взгляды: все, кто в это время попадался ему на пути, видели в нем претендента на корону Аальхарна, принца-бастарда, который пришел заявить о своих правах и недрогнувшей рукой взять то, что принадлежит ему.
Хельгу убили только ради того, чтобы минувшей ночью удержать декана инквизиции как можно дальше от дворца. Только ради этого. Ведь, зная о возвращении Луша из похода, он был бы здесь, при государе, снова ломая все планы заговорщиков. А так он сидел в кабаке, заливал боль варенухой и никому не мешал. У Шани темнело в глазах от боли и ненависти, он стремительным шагом шел вперед, и длинный плащ развевался за его спиной, словно черные крылья. Кто-то из прислуги шарахнулся в сторону, едва не попав ему под ноги, и судорожно принялся обводить лицо кругом, словно принял декана инквизиции за смерть во плоти. Шани прошел по коридору, миновал сперва один зал, потом другой, вышел на лестницу и в конце концов достиг парадных покоев его высочества.
Венценосная семья была в сборе. При появлении Шани принцесса и государыня-вдова – обе в черном, обе одинаково напряженные и испуганные – одновременно встали и едва ли не вытянулись во фрунт. Их красные заплаканные лица казались грубо слепленными из глины, и невооруженным глазом было заметно, что женщинам очень страшно. Сам же принц расселся в кресле у нерастопленного камина, вольготно вытянув ноги в грязных сапогах, и до сих пор не сменил привычный красный камзол на траурное облачение. Шани закрыл за собой дверь и негромко произнес:
– Доброе утро. Мои соболезнования.
– А, братец, – кряхтя, Луш поднялся с кресла, но приближаться не спешил: так и остался стоять возле камина, сосредоточенно рассматривая одну из безделушек на мраморной полке. – Что, корону примерить пожаловали? Так не получится теперь.
Помянутая им корона находилась здесь же – заключенная в хрустальный ларец старинной работы, она стояла на столе, и Шани, покосившись на таинственное мерцание изумрудов и рубинов на ее острых зубцах, подумал, что Хельга отдала жизнь из-за нее. Из-за пригоршни пуговиц, по большому счету.
– Где государь? – спросил Шани, глядя на Анни. Та всхлипнула и провела по глазам кружевным платком.
– Пойдемте, ваша неусыпность, – сказала она и, подойдя, взяла Шани под руку. – Он в опочивальне… Мы ничего не трогали, как вы и приказали. Пойдемте со мной.
Когда Шани открыл дверь перед государыней, то принц посмотрел в его сторону и сказал негромко и раздумчиво, словно беседовал сам с собой:
– А надо было тебя вчера пригласить. Посмотрел бы… А то вдруг ты чего-то не умеешь? Как мужик и как инквизитор. Посмотрел бы, поучился…
Шани ощутил, как виски словно стискивает тяжелым металлическим обручем. Никогда прежде он не испытывал такого гнева, который действительно помрачает душу – настолько, что сквозь его сырую тьму пробивается смертный ужас и пустота. Он слепо шагнул вперед, сжимая кулаки, и Луш тоже сделал шаг навстречу. Принц был готов к драке, он ожидал ее и искренне хотел проломить сопернику голову за корону, которая невозмутимо блестела в сумраке. Анни сжала руку Шани и буквально поволокла его прочь, хотя это было и нелегко.
– Ваша неусыпность, – умоляюще проговорила государыня. – Умоляю вас… Пойдемте.
Она думает, что я убью ее сына, устало подумал Шани, выходя вслед за Анни в длинный темный коридор. Здесь уже опустили траурные шторы, и лишь редкие факелы разгоняли гнетущий торжественный сумрак. Стук каблучков государыни эхом отдавался от стен; когда покои принца остались позади, то женщина остановилась и умоляющим жестом взяла Шани за руки.
– Ваша неусыпность, – слезно воскликнула она, – не отнимайте у меня сына, – зашуршал тяжелый шелк траурного платья: государыня опустилась на колени. – Когда взойдете на престол… прошу, заклинаю вас всеми святыми, не убивайте его. Муж умер… Я не могу лишиться еще и моего мальчика.
Шани сжал зубы – крепко, до боли в челюстях. Больше всего ему сейчас хотелось сказать, что «ее мальчик» вчера приказал изнасиловать и убить Хельгу, несчастную девушку шестнадцати лет от роду – просто ради того, чтобы ему потом не помешали спровадить на тот свет собственного отца. Потом он вдруг понял и вторую часть ее сумбурных всхлипов и вымолвил:
– Успокойтесь, ваше величество.
Веско сказанная фраза возымела действие: государыня перестала плакать и осторожно поднялась на ноги. Шани протянул ей свой носовой платок и осведомился:
– Миклуш все-таки переписал Указ о престолонаследии?
Анни промокнула слезы на щеках кончиком платка и кивнула:
– Да. Два месяца назад. Признал вас своим внебрачным сыном, уравнял во всех правах состояния и завещал вам корону Аальхарна, – она посмотрела Шани в глаза – так могла бы смотреть верная и преданная собака, которую жестокий хозяин собирается крепко поколотить за несуществующую провинность. – Обещайте, что вы не казните Луша.
– На моем месте ваш сын бы не послушался, – холодно произнес Шани и добавил: – Идемте, сударыня. Мне нужно осмотреть тело на предмет наведения порчи.
Анни кивнула и послушно пошла впереди.
Итак, сын Максима Торнвальда, ссыльный убийца, совершенно законным образом стал верховным владыкой, думал Шани, следуя за государыней. Прежнего наследника вместе с чадами и домочадцами – немедленно, сию же секунду в ссылку в отдаленное поместье, где он вскорости помрет от апоплексического удара табакеркой в висок, так и не успев стать знаменем возможной дворянской оппозиции. Луш бы так и сделал. Шани усмехнулся – настолько ненужным и пустым было то, чего сейчас от него ожидали. Корона, корона, верни мне Хельгу. А, не можешь? Ну так и не нужна ты мне…
Не отказывайся так сразу, встрял внутренний голос. Сотни людей на твоем месте зарезали бы сотню таких девушек только ради того, чтобы постоять у аальхарнского трона и смахнуть пылинку с подлокотника. А ты все ждешь неведомо чего, когда надо протягивать руку и брать.
Я жду мести, подумал Шани и вошел следом за Анни в государевы покои.
Вопреки ожиданиям, здесь было довольно людно. Вдоль стен толпилась личная государева прислуга, вполголоса обсуждая смерть владыки, лейб-лекарник Машу заполнял какие-то бумаги, устроившись за бюро возле окна, и караул возле постели со спущенным бархатным пологом стоял неподвижно, словно охранцы были куклами в человеческий рост. Когда Шани вошел в спальню, то все разговоры моментально прекратились, и сидевшие люди поднялись и склонили головы – не перед вдовствующей государыней, перед ним.
– Добрый день, ваше высочество, – прошелестели тихие голоса и смолкли.
Шани распахнул дверь пошире и приказал:
– Вон. Пошли вон.
Он впервые видел, чтобы вон шли настолько быстро и слаженно. Машу подхватил свои бумаги и тоже вознамерился было покинуть спальню, но Шани придержал его за локоть и попросил:
– Останьтесь, мне нужно с вами поговорить.
Машу послушно кивнул и вернулся на свое прежнее место. Шани запер дверь и подошел к постели государя. Отдернув полог, он увидел мертвеца и обвел лицо кругом: смерть Миклуша, судя по всему, была мучительной, но быстрой. Государь испытал тяжелые судороги, после которых его тело изогнулось дугой, да так и закоченело. Мутные остекленевшие глаза смотрели куда-то в потолок; Шани подумал, что раньше почувствовал бы страх или жалость или то и другое вместе, – но сейчас на душе было темно и знобко от стылого равнодушия. Он высунулся из-под полога и спросил:
– Доктор Машу, у вас есть перчатки и резак?
Государыня ахнула и обвела лицо кругом, предположив, видимо, что Шани собирается разрубить тело покойного владыки на части. Машу спокойно кивнул и полез в чемоданчик с инструментами и лекарствами, который всегда носил с собой.
Надев протянутые перчатки из тонкой кожи ягненка, Шани вооружился резаком и принялся аккуратно разрезать ночную рубаху Миклуша. Судя по кислому запаху, исходившему от тела, государя отравили смесью фумта и – Шани повел носом, принюхиваясь, – и белого геванского масла.
– Ваше величество, – окликнул Шани, – когда государь в последний раз ходил в баню?
Анни ответила не сразу – то ли поразилась неподобающему случаю вопросу, то ли прикидывала что-то.
– Вчера, – ответила она, наконец. – Вчера вечером, после Второй молитвы к Заступнику. Потом он попрощался со мной и лег спать.
Шани разрезал рубашку и осторожно отвернул в стороны ее края. Тощая спина Миклуша с торчащими холмами позвонков была безжалостно изъедена желто-красными, уже засыхающими язвами. Шани печально вздохнул и вернул рубашку на место.
Сперва принц расправился с Хельгой и выбросил тело к подъезду дома декана. Устранив таким образом основную помеху, он затем пропитал ядом белье своего отца и спокойно отправился в собственные покои – ждать неминуемых вестей о смерти государя, а смерть для родного отца он приготовил весьма и весьма мучительную: человек практически гниет заживо, испытывая невероятную боль. Судя по расположению комнат во дворце, он вполне мог слышать над головой шаги государя, а затем и его предсмертные стоны – позвать на помощь Миклуш не мог, летучие ферменты геванского масла частично парализуют гортань.
А Хельга не кричала. Судя по тому, насколько были искусаны ее губы, – не кричала.
– Его величество отравили смесью фумта и геванского масла, – произнес Шани, выбираясь из-под полога и снимая перчатки. Анни и Машу смотрели на него, с трепетом ловя каждое слово. – Белье государя пропитали этой смесью и высушили, до вступления в контакт с кожей она не имеет ни цвета, ни запаха, поэтому он ничего не заметил и не заподозрил. Поскольку фумт по Инквизиционному кодексу дознания причисляется несомненно к порчевым зельям, то мой официальный вердикт таков: государя Миклуша погубило злонамеренное колдовство.
Анни коротко ахнула и едва не упала в обморок. Машу осторожно подхватил государыню под локоть и посмотрел на Шани со странным выражением лица.
– Это точно фумт? – спросил он.
Шани кивнул и пошел к двери.
– Точно, – ответил он возле выхода и, выдержав выразительную паузу, добавил: – Точнее не бывает.

* * *

Ему хотелось испытать физическую боль. Шани никогда не был мазохистом – просто его профессиональный опыт говорил о том, что вред, нанесенный телу, может хотя бы на время облегчить страдания души.
Он взял из ящика инструментов Коваша идеально заточенный маленький нож для срезания кожи и, сидя за столом в допросной, проверял, так ли это. Замечательная игра воинов с Востока – дзюкён: кладешь на стол растопыренную пятерню и быстро бьешь ножом, стараясь не попадать по пальцам. Шани несколько раз промахнулся, располосовав указательный и средний пальцы, но боль оказалась не той спасительной болью, которую он ожидал, – так, легкий дискомфорт. Окровавленные пальцы неприятно ныли, но сознание не прояснялось.
– Ваша неусыпность, – увидев, что происходит, Коваш попробовал было отобрать нож, но Шани посмотрел на него так люто, что заплечных дел мастер оставил всякие попытки помешать ему и лишь прогудел: – Без пальцев, говорят, жить трудно.
Заплечных дел мастер был свято уверен в том, что его патрон, наследник престола Аальхарна, горюет о потере отца. Никто, разумеется, не стал его разубеждать.
– Без души тоже, – нахмурился Шани и нанес несколько резких ударов в столешницу. – Но я вот живу. Справляюсь.
– Да я вижу, как вы справляетесь, – махнул рукой Коваш. На правах коллеги и друга он мог позволить себе отпустить подобное замечание. – Там лейб-лекарника доставили, ваша неусыпность. Пойдете допрашивать? Я его уже подготовил.
Лейб-лекарник Машу. Допросить. Шани сопоставил эти слова, убедился в их полной бессмысленности и произнес:
– Ладно, иду.
Лейб-лекарника уже действительно растянули на дыбе, и Коваш, делая вид, что подбирает инструментарий для работы, с изящной небрежностью демонстрировал Машу свои предметы для пыток. Вот распялка для спины – по желанию и надобности можно оставить узкие, едва заметные царапины, а можно и перерубить позвоночник. Вот тончайшее лезвие для срезания кожи. Вот рогатка для шеи – если ее наденут, то опустить голову уже не выйдет при всем желании, конечно, если вы не хотите, чтобы шипы пробили вам горло. Вот сандалии еретика – обычно в них пляшут, а как не плясать, если их раскаляют докрасна? Машу, судя по всему, дошел до высшей стадии паники, и едва только Шани вошел в допросную, как лейб-лекарник заорал благим матом:
– Все! Все расскажу! Заступником клянусь, все расскажу! Только не мучьте, умоляю! Я все что угодно…
Некоторое время Шани рассматривал свои изрезанные кровоточащие пальцы, думая, что со стороны это, должно быть, не очень-то приятное зрелище: инквизитор с окровавленными руками. Затем он словно опомнился и спросил:
– И что же вы расскажете, доктор?
Машу с трудом сфокусировал на нем пустой взгляд умалишенного и, захлебываясь, проговорил:
– Я отравил государя… Демон… демон, которому я продал душу за чин, приказал мне это сделать… И я… я пропитал его белье смесью фумта и масла и дождался… Мне нет прощения…
Коваш вопросительно поглядел на распялку, а потом перевел взгляд на декана.
– Может, его приголубить пару раз? – предложил он. – Я осторожно, не до костей. Так, проведу разок-второй, и все. Для более детального признания.
Шани безразлично пожал плечами. Вот висит человек на дыбе и оговаривает себя. Ну так что же? Такое случается сплошь и рядом – видит, что дела его плохи, и болтает, болтает…
В висок словно стучала настойчивая капля. Шани показалось, что он медленно сходит с ума. Да, пожалуй, эта несчастная страна достойна как раз сумасшедшего правителя на троне, который будет хихикать, спрашивая у первого министра, где они могли встречаться, или отрывать лапки тараканам и говорить, что таракан без ног не слышит.
Во всяком случае, он не убивал юную девушку, чтобы поудобнее устроить задницу на троне.
– Освободите допросную, – приказал Шани негромко, но так, что услышали все – и Коваш, и писари, и младшие дознаватели; услышали и предпочли не пререкаться, не к месту вспоминая дознавательский протокол. Когда допросная опустела и служка закрыл за собой двери, то Шани подошел к дыбе и спросил:
– Доктор Машу, это ведь принц попросил у вас яд, не так ли?
Бледное лицо бывшего лейб-лекарника покрывал крупный горох пота. Машу жалко улыбнулся и ответил:
– Что я мог поделать, ваше высо… – Он поймал взгляд Шани и мигом поправился: – Ваша неусыпность.
– Это. Принц. Попросил. У вас. Яд? – повторил Шани вразбивку. Все-таки не сумел удержаться от истерики, все-таки не сумел, и теперь его накрывает громадной соленой волной, готовой смять и выбросить прочь – без жалости, без надежды.
Хельга. Хельга. Бедная моя девочка…
– Да, – ответил Машу. – Да, это он попросил.
Шани ощутил невероятно сильное желание протянуть руки и задушить этого несчастного и жалкого человека. Либо, по совету Коваша, приголубить распялкой, да так, чтоб показался позвоночник, чтоб кровью по всей допросной хлестнуло. Он хотел найти виноватых – пожалуйста, вот непосредственный виновник. Висит на дыбе, плачет от страха, и не отрицает своей вины, и любую муку принять готов.
Вместо этого Шани очень спокойно спросил:
– Как он объяснил свою просьбу?
– Видите ли, – начал Машу, и в его безумном взгляде на какое-то время мелькнул прежний лейб-лекарник, умный и собранный, настоящий профессионал и знаток своего ремесла, – принц пожаловался на артрит и попросил фумт для суставов.
Нет, подумал Шани, мне мерещится. Он полный идиот. Это ж надо дойти до такого, чтобы…
– Да вы кретин! – рявкнул он. – Какой артрит? Какой, к Змеедушцевой матери, артрит! Как разводится настойка при артрите?! Одна капля к пятидесяти! Одна! Капля! На стакан! На кой пес поганый вы дали ему целую пинту?! Объясните мне, зачем, я не понимаю!
За дверью кто-то ойкнул. Шани захотел было разогнать подслушивающих пинками, но передумал.
– Вы что, не знали, на что именно он употребит ваш фумт? – спросил Шани и вдруг обнаружил, что плачет от гнева и боли – по щекам катятся слезы, и в горле поднимается тяжелый ком. Если бы этот доктор оказался не таким простаком, то Хельга сейчас была бы жива – готовилась к экзаменам, пела песни родного поселка, просто пила кевею, просто была. Видение оказалось настолько ярким, что его сердце едва не остановилось. Шани сжал руку в кулак и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.
– Но что же я мог поделать, ваша неусыпность, – всхлипнул Машу. – Как я мог ему отказать? Такая персона…
– Вы могли бы прийти ко мне, – глухо откликнулся Шани. – Принца бы взяли с поличным, а дальше его ждал бы костер. А теперь на костер пойдете вы.
Губы бывшего лейб-лекарника скривились в жалкой гримасе.
– Простите меня, – сказал он. – Я не подумал.

* * *

Похоронный кортеж, что влек катафалк с телом государя от дворца к усыпальнице аальхарнских владык, представлял собой страшное и безжалостное зрелище, казалось, не принадлежащее этому миру. Огромные черные кони грозно всхрапывали и мотали крупными головами, украшенными пышными темно-синими налобниками, их тяжелые копыта месили грязь на мостовой, и всадники сопровождающего эскорта парили над дорогой, словно хмурые траурные птицы.
Кортеж двигался с торжественной неторопливостью, и со всех сторон к дороге стекались плачущие люди, желая напоследок посмотреть на своего государя и проститься с ним. В свите, в скорбном молчании следовавшей за катафалком, были принц с супругой, министры двора и высокие армейские чины. Вдовствующей государыне уже трудно было ездить верхом, поэтому она ехала в небольшой открытой коляске в компании верной фрейлины и неутешно рыдала, опустив голову и прижав к глазам платок. На коленях у нее лежало Священное Писание. Принц неотрывно смотрел на катафалк, и его лицо не выражало ничего, кроме печального достоинства, – следуя за гробом отца, он держался истинным благородным государем, а владыке не должно показывать чувства, особенно на людях. В том, что принц действительно скорбит по отцу, никто не сомневался.
На похороны государя Шани не пошел. Он прекрасно понимал, что стоит только ему там появиться, как начнутся некрасивые сцены дележа короны между наследниками. Луш так желал ее получить – пусть и носит, не жалко. И принц из него был никудышный и неблагодарный, и государь получится ненамного лучше – не будет в стране ни порядка, ни спокойствия. Так и поделом ей. Сидя на плоском камне, прогретом теплым весенним солнцем, Шани смотрел, как черная змея траурного кортежа втекает в высокие ворота кладбища и, извиваясь по холмам, поднимается вверх, к государевой гробнице.
– Спите спокойно, ваше величество, – сказал Шани и основательно приложился к фляжке, выданной Ковашем несколько часов назад. Во фляжке плескалось крепкое, но очень хорошее вино; заплечных дел мастер с практической сметкой решил, что декану инквизиции лучше пребывать в запое, сколь угодно длительном, чем в сумасшествии, которое уж точно ничем не вылечить. Шани подумал, признал его правоту и согласился.
Кортеж остановился у ворот склепа – словно змея свернулась в тугие кольца. Шани увидел, как открываются двери, и Луш спускается с лошади, чтобы по обычаю подставить сыновнее плечо под гроб отца. За спиной Шани была свежая могила, ее плита была украшена скромной надписью «Хельгин Равиш» и датами рождения и смерти.
Хельгу похоронили два часа назад. Осушив поминальные чарки, академиты разбрелись по домам, а Шани остался. Солнце припекало, кругом зеленела мелкая весенняя травка, и мир одновременно был огромным и ужасно тесным. А Хельга словно стояла позади, опустив тонкую, невесомую руку ему на плечо. Он почти ощущал ее прикосновение.
Самым тягостным и мучительным было то, что пройдет несколько месяцев – и он уже не сумеет в точности вспомнить ее лица. А через пару-тройку лет забудет, что она вообще была на свете, и при случайном упоминании сухо заметит: ну это же было так давно. Шани поболтал флягой в воздухе – вина там оставалось больше половины – и отпил очередной глоток.
– Господи, – сказал он по-русски, – дай мне умереть до того, как я обо всем этом забуду.
Вдова медленно покинула свою коляску и, поддерживаемая невесткой, прошла в склеп вслед за гробом мужа. Шани вспомнил, что в давние времена в Аальхарне было принято замуровывать жен с мужьями, чтобы тем было чем заниматься на том свете. С течением времени вместо жен стали класть маленьких кукол, а потом, когда истинная вера победила, иконы.
Интересно, понимает ли Анни, что Луш убил ее мужа? Или наивно верит в то, что «ее мальчик» лечил суставы от артрита при помощи пинты ядовитого зелья, а порчу на государя навел злокозненный Машу, врач-вредитель? Или супруг настолько наскучил ей за годы брака, что в глубине души она только счастлива, что он, наконец, прибрался на тот свет? Шани пожал плечами: кто ее разберет, эту супружескую любовь.
– Выходи, – сказал он, не оборачиваясь. Чужой взгляд на спине начал надоедать.
Аккуратно подстриженные кусты живой изгороди зашевелились, и из них выбрался угрюмый Алек. Шани подвинулся, освобождая для него место на камне, и академит, подумав, послушно опустился рядом.
Бедный парень, подумал Шани без выражения. Мысль показалась ему отпечатанной на древней пишущей машинке – настолько она была сухой и свободной от всех эмоций. Бедный, бедный парень.
– Государя хоронят, – сказал Алек.
Шани кивнул и отпил вина. Голова оставалась ясной, словно промытое стеклышко, а вот руки налились тяжестью, и на колени словно бы опустили пудовую гирю.
– Да, – откликнулся Шани. – Хоронят.
Алек полез во внутренний карман мантии и извлек бутыль сивухи такого подозрительного цвета, что ее стоило бы не пить, а употребить на покраску забора, да и то с большими предосторожностями. Однако академит взболтал бутылку, выкрутил пробку и приложился к горлышку настолько лихо, что Шани только усмехнулся.
– Загулял казак, – произнес он.
Алек оторвался от бутылки и недоверчиво осведомился:
– А кто такой казак?
– Воин Застепья.
Алек издал понимающее «угу», и некоторое время они сидели молча. Гроб государя установили на постаменте в склепе, и с похоронной церемонией было покончено – процессия стала покидать усыпальницу. Выходя, люди оборачивались, кланялись и обводили лицо кругом. Чуть поодаль служки держали ведра с водой и чистые расшитые рушники – обычай требовал омыть руки, чтобы не занести в дом смерть.

– Саша… 
Он не смотрел на отца. Ему вообще никого не хотелось видеть. Матери больше не было – она сгорела от рака за несколько дней. 
Саша сидел на скамейке возле дома, бездумно болтал ногами и ни о чем не думал. Мысли не шли в голову. Мысли не имели значения, потому что мамы не стало, и они с отцом теперь одни. 
– Саша, – отец взял его за руки и повлек к доисторической колонке с водой, что торчала возле дома уже шесть веков и по-прежнему исправно качала воду. Это Ленинград, тут все подобные вещи сохраняются и берегутся. Отец нажал на рычаг, и тугая звонкая струя ледяной воды ударила Сашу по ладоням. Ее холод немного прояснил сознание. Саша взял у отца полотенце и огляделся. 
Те, кто пришли проводить мать в последний путь, сейчас стояли возле входа в дом и разговаривали – уже не о Татьяне Торнвальд, а о своих делах. Потом они разойдутся по домам и семьям и обо всем забудут, а он, Саша, останется наедине со своей болью – на много-много дней, навсегда. Среди гостей он заметил очень красивую рыжеволосую женщину, которая пришла вроде бы одна, а не с кем-то. Красавица держала в руке крошечную сумочку и смотрела на Максима Торнвальда с сочувствием, но Саша так и не мог понять этого взгляда до конца. 
– Пойдем, – сказал Максим Торнвальд и улыбнулся. Улыбнулся рыжеволосой красавице, тепло и искренне. 

Шани смотрел и думал, что похоронные обычаи во всех уголках Вселенной одинаковы. Никто не хочет иметь дело со смертью, она словно вирус, от которого нужно спастись теми немногими средствами, что имеются в наличии, и средства эти одинаковы, что на Земле, что на другом краю Галактики, – холодная вода и полотенце. Даже без мыла.
Он не мог вспомнить лица своей матери. Что-то неопределенно ласковое маячило на краю памяти, не желая проявляться до конца и словно дразня своей незавершенностью. Так же будет и с Хельгой. Солнце сядет и поднимется снова, и опять, и еще раз – и раны покроются корочкой, а потом зарастут совсем. Он не помнит лица своей матери, не вспомнит и Хельгу. Никого не вспомнит.
– Хорошее место, – негромко сказал Алек. – Тихое, сухое… Ей тут будет легко лежать.
Он прерывисто вздохнул и заплакал. Шани молча ждал, когда Алек успокоится, а потом произнес:
– Я знаю, кто ее убил.
Алек вздрогнул всем своим щуплым телом и вцепился в запястье Шани.
– Кто? – вскрикнул он. – Кто?
– Больно, – безразлично промолвил Шани, и академит разжал цепкие пальцы. Должно быть, будет синяк, равнодушно подумал Шани, как у Хельги. – Я знаю, кто это сделал и почему.
И он рассказал Алеку о последнем вечере Хельги – во всех деталях, не упуская ни криминальных, ни анатомических подробностей. Алек молча слушал, не меняясь в лице, но на веке под его правым глазом пульсировала нервная жилка. Когда Шани закончил свой рассказ, то врата усыпальницы уже закрыли, и процессия неторопливо двинулась вниз. Лошадей из катафалка выпрягли и вели в поводу. Прищурившись, Алек высмотрел принца в толпе сопровождения и дернул правым запястьем, освобождая потайной кинжал. Прежде несчастный взгляд стал жестким и расчетливым – взглядом охотника или убийцы.
– Сядь, – Шани ухватил его за руку и резко дернул вниз. Академит шлепнулся на камень, и кинжал вылетел из его руки и упал на траву. – Сядь, дурачок, не сейчас.
На Алека было жалко смотреть.
– Не сейчас, – повторил Шани. – Не дергайся, не лезь, куда не нужно, и упаси тебя Заступник кому-нибудь проболтаться. Я знаю, что делать, но мне понадобится твоя помощь.
– Хорошо, – кивнул Алек. Он полностью поверил наставнику и потому смог взять себя в руки и относительно успокоиться. – Когда вы начнете действовать, я буду рядом.
Шани не ожидал другого ответа. Похоронная процессия стекла по холмам, и фигурки людей с этого места виделись совсем маленькими – крохотными игрушками. Протяни руку и опусти кулак. На всех. Просто за то, что они живы, а Хельга – нет.
– Сдавай экзамены, – произнес Шани. – Документы на распределение уже готовы, ты поедешь в Гармат Загорский, – Алек хотел было протестовать, но Шани оборвал его нетерпеливым жестом: – Да, ты поедешь в Гармат, но не доедешь. По дороге тебя встретят мастера разбойного промысла и побеседуют с тобой по-свойски. Не любят они инквизиторов, что поделать. Сильно не любят.
Алек вознамерился сказать, что такой план ему отнюдь не по душе, но потом понял, что все тут продумано до мелочей, и от него требуется просто действовать, не допуская никаких сомнений.
– Молодой инквизитор Алек навсегда исчезнет из истории, – продолжал Шани, задумчиво ковыряя резной узор на кожаной оплетке своей фляги, – а его место займет славный парень Алек Вучич. Эти люди научат тебя воевать и убивать, потом ты вернешься в столицу, и я расскажу, что делать дальше.
Академит помолчал, обдумывая сказанное, а затем кивнул.
– Согласен. Я говорил, что за Хельгу глотку перегрызу, и от своих слов не отступаюсь, – он сделал паузу и спросил: – Наставник… а вы?
Шани поднялся на ноги и убрал флягу в карман. Земля качнулась было под подошвами сапог, но он смог устоять.
– А я пойду в бордель, – сказал он и зашагал вниз по тропе.
Алек в полном недоумении смотрел ему вслед.

* * *

Софья Стер, воспитанница приюта для благородных девиц под патронажем госпожи Яравны, сидела в огромном старом кресле, поджав ноги в тонких чулках, и осторожными, но быстрыми движениями наносила на веки легкую светлую пудру. Немного, совсем немного прозрачной помады на губы и пощипать щеки для естественного румянца – госпожа Яравна прибежала несколько минут назад и приказала собираться к гостю, уточнив, что тому нравится чистая простота невинности.
Для Софьи не было секретом, что приют на самом деле является чем-то средним между очень дорогим борделем и лавкой рабовладельца. Яравна бойко торговала живым товаром, поставляя благородных, но нищих сирот тем господам, которые, находясь на верхних ступенях аальхарнской власти, заботятся и о репутации, и о здоровье. Кого-то покупали на время, а затем возвращали обратно, а кто-то становился и фавориткой, и официальной любовницей – Яравна частенько приговаривала, что из любого положения следует извлекать свои выгоды, и уверяла воспитанниц, что без ее участия в их печальной судьбе они давным-давно бы пропали и погибли. Софья же предпочитала размышлять не о том, как много для них сделала госпожа – не слишком-то об этом поразмышляешь в нетопленой комнате и в латаных-перелатаных чулках, когда ноги чуть не примерзают к полу, – а о том, кто купит ее в первый раз и надолго ли.
– Софья! – Яравна заглянула в комнату и, увидев, что девушка еще не готова, вошла и принялась ее одевать быстрыми нервными движениями. – Софья, дрянная девчонка, что ты возишься! Гость уже заждался и всю кевею выпил, а ты, баронесса этакая, даже корсета не затянула! Негодяйка! Обувайся быстро! Платок на шею! И волосы распусти, пусть падают по плечам! И расчеши! Ты же не деревенщина немытая, ты же благородная барышня, дворянка! – Когда Софья развязала ленту и, освободив свои пышные каштановые волосы, несколько раз провела по ним расческой, то Яравна отошла в сторону, осмотрела ее и довольно кивнула. В потемневшем, с пятнами, зеркале, словно в зеленой болотной воде, отражалась высокая, тоненькая девушка, кудрявая и темноглазая, – чем-то изумленная, она смотрела так, будто готова была сию же минуту сорваться с места и убежать, подобно испуганному дикому животному.
– Госпожа, а кто это? – спросила Софья, чуть ли не бегом следуя по коридору за Яравной, которая, несмотря на свою значительную комплекцию, передвигалась очень быстро. Кто-то из девушек, кажется любопытная болтушка Кемзи, выглянул было из комнаты, но тут же испуганно ойкнул и убрался назад.
– Девочка, если он тебя выберет, то ты спасена на всю жизнь и душой и телом, – ответила Яравна, не оборачиваясь. – Какой господин! Какое звание! В подвалах – сундуки с золотом да с каменьями, и, спаси меня Заступник, о таком кавалере можно только мечтать! Лишь бы ты не сплоховала и не ляпнула что-нибудь! Как же повезло, что с первого раза, и такой джентльмен! Смотри, девочка, не оплошай!
Пышный пестрый вихрь шалей и юбок скатился по лестнице и двинулся в гостиную – Софья едва поспевала за своей энергичной госпожой, которая уже успела запыхаться, но не уставала давать указания:
– Не забудь поклониться! Не забудь сделать реверанс! Молчи! – Она погрозила пухлым кулачком, который немало погулял по спинам и бокам непослушных девушек. – Если гость пожелает поговорить наедине – ничего ему не позволяй! Кричи, если что, я за дверью буду. Не забудь прибавлять «мой господин», когда обращаешься к нему! Ох, лишь бы выбрал! Лишь бы он только тебя выбрал! И не прячь руки за спину, ты не служанка и ничего не украла!
Яравна толкнула дверь маленькой гостиной для приемов и вошла – ровной походкой, в высшей мере достойной женщины. И куда подевалась склочная торговка? Яравна сделала реверанс, изяществу которого позавидовали бы многие придворные дамы, и серьезно, но с легким оттенком томности проговорила:
– Мой господин, это Софья Стер, о которой я вам говорила.
Гость сидел на диване и, судя по стоявшему в помещении запаху перегара, пил отнюдь не кевею. Пристальный взгляд светло-сиреневых глаз скользнул по Софье и в сторону, а потом вернулся, и гость принялся внимательно изучать девушку. Яравна толкнула Софью в бок – та сделала маленький шаг вперед и поклонилась.
– Добрый вечер, мой господин.
– Добрый-добрый, – кивнул гость.
Софья смотрела на него во все глаза: убей ее гром, он не выглядел носителем высоких чинов и владельцем огромного состояния. Плащ хороший, но пыльный, кружево манжет, что торчат из рукавов простого штатского камзола, тоже далеко не первой свежести, а высокие сапоги чуть ли не до колена покрыты грязью, словно гость шел по болоту.
Одежда, впрочем, контрастировала с тонкими аристократическими чертами лица и подчеркнуто аккуратно подстриженными светлыми волосами – гость словно специально надел какое-то видавшее виды барахло, чтобы сохранить инкогнито.
– Очень хорошая девушка, мой господин, – продолжала Яравна. – Сирота из дворянского, но обедневшего рода, знает три иностранных языка, обучена живописи и музыке. Никаких хлопот не составит, очень скромна и ласкова, истинное украшение и общества, и приватного досуга.
– Подойди, – сказал гость на амьенском. Софья послушно приблизилась к дивану. – Госпожа Яравна очень хорошего о тебе мнения. Полагаю, мне не придется разочароваться.
– Ни в коем случае, мой господин, – выдохнула Софья так же по-амьенски. – Я сделаю все, зависящее от меня, чтобы вы остались довольны.
Гость усмехнулся. И это, видимо, очень не понравилось Яравне: решив, что за этой неприятной, колкой усмешкой последует отказ и Софью не купят, она взволнованно сказала:
– Что-то поправить, мой господин? Может, перекрасить в блондинку или в рыжую?
– Рыжих красавиц мне хватает и на работе, – ответил гость.
Яравна понимающе закивала, а Софья почувствовала внезапный холод, словно в груди зазвенели мелкие острые льдинки: ее покупал инквизитор, да еще и в высоком чине, а это было опасно. Очень опасно. Случись что, сразу на костер, одна из ее соседок по приюту уже успела отправиться на казнь в качестве злостной ведьмы: не угодила господину, и тот решил разобраться привычными средствами.
– Оставим так. Что ж, госпожа Яравна, мне все нравится, – гость отцепил от пояса кожаный мешок, в котором сытно звякнуло золото. Много золота. По изменившемуся лицу Яравны Софья поняла, что так дорого здесь еще никого не покупали.
Ей стало страшно. Она почти наяву ощутила быстрые рыжие язычки огня на коже.
– Оставьте нас. Мы обсудим дальнейшие детали сделки.
Яравна подхватила мешок и, не переставая кланяться, вышла из гостиной. Хлопнула дверь, и в коридоре раздался удаляющийся цокот каблучков. У Софьи ноги подкашивались, и, когда новый хозяин властно взял ее за запястье, она не устояла и упала рядом с ним на диван.
– Не бойся, – донеслось издалека. – Я обещаю, что с тобой ничего плохого не случится.
Софья сидела ни жива ни мертва, страшась поднять глаза и посмотреть на нового владельца. Кокетливый бантик на изношенной шелковой туфельке был более интересным и безопасным.
Если хотя бы треть того, что рассказывают об инквизиторах – негромко и с обязательной оглядкой, – окажется правдой, то у Софьи крупные неприятности. Просто огромные неприятности, в сравнении с которыми раннее сиротство, судьба полуголодной приживалки и жизнь в публичном доме кажутся невинными детскими играми.
– Я забрал тебя у Яравны на полгода. Пока это минимальный срок, а там посмотрим, может выйти и на пару месяцев подольше, – сказал инквизитор. – Потом, когда все закончится, ты уедешь из столицы. Я куплю тебе новую жизнь, в которой тебе больше никогда не придется заниматься подобным ремеслом.
Софье казалось, что сиреневый безжизненный взгляд обжигает ее щеку.
– У тебя будет новое имя, свой дом и небольшой счет в банке, достаточный для того, чтобы вести спокойную жизнь вдали от всех этих мерзостей, – продолжал инквизитор. – Не бойся. Через полгода тебе будет не о чем волноваться и нечего бояться. Но для этого ты должна будешь сделать все то, о чем я тебя попрошу. Не пугаясь и не задавая лишних вопросов.
– О чем вы меня попросите? – негромко осведомилась Софья.
Инквизитор улыбнулся.
– Ни о чем, что бы тебе пришлось делать через силу. Впрочем, если тебя что-то настораживает, то я не настаиваю. Можешь остаться здесь, с госпожой Яравной, – инквизитор нагнулся и провел пальцем по чулку Софьи, заштопанному от щиколотки до колена. – Она очень хорошо о тебе позаботится…
Инквизитор жил в трехэтажном особняке в центре столицы, его квартира занимала половину второго этажа. Номера на двери не было; проходя за хозяином, Софья подумала, что на письмах сюда, должно быть, пишут: «Дом такой-то, второй этаж, налево», – если, конечно, инквизитору кто-то пишет письма. Небрежно сбросив на пол свой грязный плащ, новый господин помог Софье снять ее старенькую шелковую накидку и глухо произнес:
– Вот здесь я и живу.
– У вас очень мило, – сказала Софья так, как того требовала вежливость, хотя квартира представляла собой натуральную холостяцкую берлогу. Конечно, тут была и дорогая мебель, и ковры сулифатской работы, и старинные иконы – Софья в них не разбиралась, но понимала, что такой человек, как ее новый господин, не будет вешать дешевку на стены, обитые тонким шелком золотистых тонов. И на всем этом лежал отпечаток какой-то внутренней тоски и равнодушия: стопки книг, едва не рассыпаясь, стояли у стен, груда приличной одежды была комом свалена в кресло, а на маленьком столике с инкрустацией в стиле восточных островов стоял поднос с печеньем и чашкой кевеи. Печенье покрывали мелкие зеленоватые пятна плесени. Софья всмотрелась: остатки кевеи в чашке практически окаменели и очень неприятно пахли.
– Проходи, располагайся, – инквизитор заглянул куда-то за кресло и вынул непочатую бутылку с подозрительным на вид содержимым. Выдернув зубами пробку, он лихо сделал несколько глотков и убрал бутыль на прежнее место. По легкому травяному запаху, поплывшему по комнате, Софья поняла, что это не хмельное, а какое-то лекарское средство, наверняка целебный бальзам. Инквизитор действительно выглядел так, словно нуждался в незамедлительном приеме лекарства.
Осторожно отодвинув смятое покрывало, Софья опустилась на краешек дивана. Спрятавшийся было страх снова высунул острый нос: очень уж квартира походила на логово маниака, а не на дом приличного человека. Товарка Софьи по приюту Яравны, Желка, успевшая за свои пятнадцать лет повидать разные виды, рассказывала, что не приведи Заступник попасть к мяснику или инквизитору: что те, что эти немного свихнутые умом, и затеи у них странные.
– Я сделаю все, что вы попросите, мой господин, – негромко проговорила Софья. Страх поднимался откуда-то из глубины, становясь все сильнее и безжалостней. – Только, пожалуйста… Очень вас прошу, ради Заступника… Не делайте мне больно.
Инквизитор вздохнул и сел рядом с ней. Некоторое время он молчал, рассматривая свое приобретение. Так белошвейка глядит на кусок полотна, прикидывая, где и как резать.
– Я декан инквизиции, – произнес он, наконец. – Дорогая Софья, «больно» – это моя работа.
Он сделал паузу, во время которой сердце Софьи зашлось в оглушительном бое, а потом добавил:
– Но тебя я не обижу. Не бойся.

* * *

Похоже, обещать такие вещи у него вошло в привычку.

Часть третья

Глава 12
Софья

Софья проснулась рано утром и не сразу смогла понять, что случилось с ее тесной спаленкой в приюте Яравны. Комната изменилась, взметнув потолок ввысь и раздвинув стены; старое зеркало и колченогий туалетный столик с немногочисленными косметическими принадлежностями исчезли без следа – на их месте стоял небольшой комод с ворохом книг на крышке. Маленькая и жесткая койка Софьи, застеленная серой простыней с добрым десятком заплат, превратилась в широкий диван с бархатной обивкой; девушка провела пальцем по вышитому золотом цветку и вспомнила вчерашний вечер.
Страх поскребся в груди, но уже как-то привычно. Вчера Шани отправил Софью спать в эту комнату, и она сидела на диване, сжавшись в комочек и трясясь с перепугу до тех пор, пока не провалилась в сон. И вот наступило утро, день Заступникова Воскресения, и, судя по изящным золотым часам в резной оправе, которые с мелодичным звоном отсчитывали минуты на стене, столица еще долго будет почивать. Софья потерла затекшую ногу и бесшумно встала с дивана. Выглянув в окно, она увидела площадь Цветов с беломраморной статуей святой Агнес в центре. Площадь и прилегающие к ней улочки были пусты, только зевающие караульные стояли возле своих полосатых будок, ожидая появления дневной смены, да дворник с неторопливой размеренностью сметал с булыжников мостовой вечерний сор. Огромный город ворочался во сне, но пока не собирался просыпаться. Розовые рассветные лучи едва касались шпилей, башенок и черепицы крыш, а в глубоких и гулких колодцах дворов еще было совсем темно.
Поежившись, Софья отошла от окна и снова села на диван. В свете утра новая комната вовсе не казалась принадлежащей душегубу и маниаку. Не хватает женской руки, только и всего, но ведь Софья в любой момент сможет навести здесь порядок. Хотя бы в своем углу, если декану инквизиции захочется трепетно хранить собственный бардак.
Девушка огляделась. Да, пожалуй, это все-таки приличное место. Даже очень приличное. Больше всего Софье понравилось огромное количество книг – она любила читать, но в пансионе Яравны чтение не слишком-то поощрялось. Кому понравится фаворитка, которая будет умнее своего господина? Библиотека там, впрочем, была, но состояла сплошь из беллетристики. Подумав, Софья решила повнимательнее рассмотреть свое новое пристанище. Разумеется, она не собиралась шарить по сундукам Шани, тем более у инквизиторов можно найти такое, чему не обрадуешься, но разве есть что-то дурное в том, что она просто посмотрит книги?
Впрочем, ей не слишком повезло. Пролистав несколько пухлых томов, Софья обнаружила только книги на тех иностранных языках, которых не знала. Червячки сулифатских букв и затейливые иероглифы дальневосходных островов словно дразнили ее, не желая раскрывать свои тайны; Софья перевернула пару страниц и положила книги на место.
Свет восходящего солнца осторожно заглянул в комнату, заставляя розовые утренние сумерки отступить и забиться в угол. И теперь Софья смогла заметить то, чего не увидела вечером. На стуле у стены лежало женское платье: жемчужно-серое, с длинными рукавами, расшитыми бисером по последней моде.
Подойдя ближе, Софья дотронулась до рукава. Да, сулифатский бисер – Вета, попавшая в фаворитки к министру финансов, хвалилась однажды именно им: господин ее любил, и баловал, и денег на украшения не жалел. Софья задумчиво погладила скользкие спинки серебристых шариков. Интересно, а где же хозяйка этого платья? Впрочем… а впрочем, нет, не интересно. Есть вещи, которые знать не стоит.
– Не трогай, – услышала она холодный негромкий голос и с перепугу отпрыгнула чуть ли не в центр комнаты.
«Ты не служанка, ты ничего не украла», – говаривала Яравна, обучая девушек манерам поведения в благородном обществе, но Софья все равно спрятала руки за спину и покраснела так, словно ее застали за чем-то непотребным и постыдным. Платье упало обратно на стул, с тихим шелестом свесив рукава к полу – словно человек лишился чувств.
Шани стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и если вчера в новом господине Софьи был виден определенный дворянский лоск, то сейчас от него не осталось и следа. Человек, которого девушка увидела перед собой, казался усталым и осунувшимся; нездоровый цвет лица и припухшие, покрасневшие глаза говорили о том, что он много пил и много плакал минувшей ночью. Карман его домашнего халата оттягивала уже знакомая бутыль с лекарственной настойкой.
– Простите, я не хотела, я… – испуганно пролепетала Софья.
– Да ничего, – ответил инквизитор уже мягче. – Как спалось?
– Хорошо, – выдохнула Софья и на всякий случай отступила еще. Дальше уже была стена. – Простите меня, пожалуйста, я не нарочно…
Шани отмахнулся.
– Забудь. Ты собиралась чем-то заняться сегодня?
Софья пожала плечами. Никаких планов на день она, разумеется, не строила.
– У меня сегодня много дел, – произнес Шани глухо, глядя куда-то сквозь нее: будто не хотел говорить, но ему приходилось это делать. – Найди чем заняться, а вечером поговорим.
Софья кивнула. Инквизитор пару минут рассматривал ее, словно не мог взять в толк, откуда взялась эта девушка в его доме, а потом сказал:
– Впрочем… а впрочем, нет. Собирайся и выходи. Я, кажется, придумал тебе занятие.
Собираться пришлось недолго: вчера новый господин спешил, так что Софья успела захватить из приюта только свою сумочку, однако ее скромного содержимого было вполне достаточно для того, чтобы привести себя в порядок после трудной ночи. Яравна всегда говорила, что действительно благородные дамы носят с собой не многое, но нужное, и Софья была с этим вполне согласна. Смахнув излишки пудры крошечной походной пуховкой, Софья вышла из комнаты и увидела, что инквизитор сидит за столом и что-то быстро пишет на официальных бланках с черной розой.
– Держи, – сказал он и передал Софье первый лист. – Это список столичных лекарников и зельеваров. Пойдешь к ним и предъявишь это… – Он постучал по наполовину заполненному бланку перед собой. – Если смогут приготовить состав, будет очень хорошо. Не смогут – на нет и суда нет. А станут спрашивать, зачем и кому нужно, сразу же отсылай их ко мне. Полагаю, тогда лишние вопросы сразу отпадут.
Он набросал еще несколько строчек каллиграфическим почерком с энергичным подчеркиванием букв, а затем отдал Софье бумагу. Девушка взглянула на черные завитки слов, но ничего не поняла: написанное представляло собой набор прописных и строчных букв, перемежаемых цифрами и точками. Скорее всего, это была какая-то лекарская формула – оставалось надеяться, что мастера лекарники и зельевары сумеют в этом разобраться. Свернув листки в трубочку, Софья убрала их в сумку и спросила:
– Когда я могу отправляться?
Шани пожал плечами. Он словно бы уже успел забыть о том, что дал Софье какое-то поручение.
– Да хоть сейчас, – наконец произнес он, и Софья с видимым облегчением покинула квартиру.

* * *

Мастер Вельдер, чье имя в списке было подчеркнуто дважды, устроил свой дом и лабораторию на окраине города – в квартале святого Симона, в который стоило соваться только с сопровождением конного охранного отряда, но никак не в одиночку. Бродили здесь бывалые бандиты, отдыхавшие от промысла и искавшие новое занятие, попадались совершенно затертые жизнью проститутки, изгнанные с улицы Бакалейщиков, вершили свое дело торговцы оружием и наркотическими зельями, продавались и покупались запрещенные лекарства и государственные секреты – одним словом, квартал святого Симона был не тем местом, где стоит гулять приличным девушкам. Софья постояла на верхней ступени широкой лестницы, что, спускаясь с холма, вела к маленьким домикам с разноцветными крышами, которые, прильнув к склону, словно дремали в золотистом свете весеннего утра и видели сны об отважных контрабандистах и лихих пиратах, а затем стала неторопливо спускаться вниз. Дальше, за лестницей и домиками, начинался самый обычный безопасный квартал с высокими зданиями и соборами, видна была набережная и городской порт на Шашунке – там толпился разноцветный лес мачт и парусов, а когда-то давно там был и дом Софьиных родителей.
Однако вряд ли есть смысл заглядывать в недостижимое прошлое, когда лучше поразмыслить, как обстоят дела в настоящем. Итак, новый господин ее не убил, не раскромсал на ломти и не выкинул из окна на камни площади Цветов, надругавшись перед этим каким-то особенно извращенным образом, – по крайней мере, пока опасения Софьи оказались напрасными. Его неусыпность декан всеаальхарнский, судя по всему, был занят какими-то собственными делами, в которые Софья вписывалась самым краешком. Поднимавшийся навстречу господин фартовой наружности улыбнулся ей и дотронулся до края своей измятой шляпы. Софья кивнула ему и прибавила шагу. Вчера, когда она попробовала уточнить, что же именно ей потребуется делать дальше, Шани коротко сказал, что она обо всем узнает в свой срок. Любопытному лекарник ухо отрезал, как гласит пословица, и Софья перестала задавать вопросы. Собственные уши ей были дороги, как и все остальное.
Спустившись-таки по лестнице, а затем быстрым шагом миновав пару улочек, настолько узеньких, что два человека могли бы разойтись только боком, и умудрившись ни разу не наступить ни в одну из зловонных луж, Софья оказалась возле угрюмого на вид здания старинной архитектуры времен владычества еретического государя: три этажа, никаких украшений по фронтону, длинные узкие окошки-бойницы и обязательная икона над входной дверью. Здесь, разумеется, находилось мозаичное изображение святого Стефана. От времени мозаика успела потемнеть, и грозный святой, смотревший на Софью, казался слепым. Под пристальным взглядом побелевших глаз Софья поежилась и постучала в дверь.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем за дверью кто-то завозился. В конце переулка к тому времени успели нарисоваться два в высшей степени отвратительных типа: стоя неподвижно и не говоря ни слова, они пристальными липкими взглядами торговцев живым товаром рассматривали благородную барышню, которой пришла в голову блажь прогуливаться в неблагополучном районе. Наконец дверь открылась, и Софья увидела высокого господина средних лет в запачканном халате когда-то белого цвета.
– Чем могу помочь, моя госпожа? – произнес хозяин дома.
– Я из инквизиции, – сказала Софья. – Для начала разрешите войти.
Господин в халате отступил, и Софья скользнула в дом. Отвратительные типы пожали плечами и отправились куда-то по своим делам: раз рыбка выскользнула из сетей, то и жалеть о ней не стоит. Хозяин дома запер дверь – Софья даже не удивилась тому, что на ней расположен добрый десяток самых разных засовов и крючков, – и сказал:
– Моя госпожа, девушкам благородного происхождения тут не место. Квартал святого Стефана опасен для тех, кто бродит в одиночку.
– Приказ есть приказ, – улыбнулась Софья, проходя за хозяином дома в сумрачное помещение с темной мебелью, которое, по всей видимости, служило гостиной.
Здесь царил полный кавардак, свойственный, должно быть, всем ученым: книги громоздились на книжных полках и в стопках вдоль стен, на столах лежали какие-то скомканные исписанные бумаги и изгрызенные перья, а со стен угрюмо смотрели потемневшие портреты, на которых можно было разглядеть каких-то призраков вместо людей. В помещении отчетливо пахло чем-то очень неприятным; когда глаза после солнечного весеннего утра привыкли к сырому полумраку дома, Софья увидела на одном из замусоренных столов дымящуюся многоэтажную подставку со множеством колб и колбочек, наполненных разноцветным содержимым. По всей видимости, именно она и служила источником непередаваемых ароматов. Софье подумалось, что хозяин дома, помимо лекарств, стряпает в своей лаборатории еще и наркотики.
– Вас могут похитить и продать в публичный дом, – без улыбки заметил хозяин. – Чем думал тот, кто вас отправлял сюда, вот вопрос.
Софья хотела было сказать, что не понаслышке знает о нравах публичных домов, ибо прожила семь лет в сиротском приюте госпожи Яравны, но решила не вдаваться в подробности.
– Я имею честь говорить с господином Вельдером? – уточнила она.
Хозяин дома кивнул. Небрежно сбросив со старого растрескавшегося кресла какие-то тряпки, пропитанные чрезвычайно вонючим составом, он жестом пригласил Софью садиться.
– Да, моя госпожа, это именно я. А как вас зовут?
– Софья Стер, – представилась Софья, осторожно усаживаясь на самый краешек и думая о том, как бы не испортить юбку, вляпавшись в какое-нибудь случайно разлитое зелье.
Вельдер призадумался, постукивая пальцем по подбородку и что-то прикидывая в уме.
– Стер, Стер… А вы, милая моя госпожа, не из тех ли Стеров, которых казнили при покойном государе за мздоимство на службе?
Софья смущенно кивнула и отвела взгляд. Не рассказывать же ему о том, что отца просто назначили виноватым, чтоб не слетела голова у персоны рангом повыше. В политике случаются вещи и похлеще, чем казненная семья, конфискованное имущество и маленькая девочка, попросту выброшенная на улицу новыми хозяевами родительского дома. Впрочем, Вельдер улыбнулся вполне по-доброму:
– Старый, благородный род, – с уважением заметил он. – Не думал, что его представители сотрудничают с инквизицией.
– Я тоже не думала, но так получилось, – промолвила Софья и протянула Вельдеру листок с зашифрованной записью. – Взгляните, пожалуйста, на это.
Вельдер принял лист и бегло просмотрел написанное, а потом натурально изменился в лице. Сперва он спустил окуляры на кончик носа и, нахмурившись, вчитывался в строчки, потом поднял их обратно на переносицу и ошеломленно произнес:
– Простите, но кто вам дал этот лист, госпожа Стер?
– Декан инквизиции, – ответила Софья. – Вы сможете сделать то, что там написано?
Вельдер усмехнулся, и ухмылка вышла очень неприятной. Он вернул Софье бумагу и спросил:
– А вы не знаете, случаем, зачем ему понадобилось обращаться ко мне? В инквизиции есть собственные лекарники и собственные зельевары, причем весьма и весьма недурные.
Софья пожала плечами.
– Право же, затрудняюсь ответить, – сказала она. – Впрочем, господин Торн просил передать, что если вас интересуют детали, то вы можете спросить у него лично.
Вельдер побледнел. Софья никогда не видела, чтобы человеческое лицо из здорового и румяного так быстро становилось мертвенно-серым. Зельевар словно бы заглянул в раскрытую дверь и увидел за ней пылающие серным огнем пещеры Змеедушца с крылатыми демонами, что свисают со стен, вцепившись в них иззубренными когтями, и готовы в любой момент броситься на несчастную жертву.
– Я вижу, на что вы намекаете, – сказал он. – Вот только у меня нет желания общаться с вашим хозяином, вися на дыбе вниз головой. Передайте ему, что я не смогу приготовить те препараты, о которых он просит. А еще передайте, что никто в столице, да и во всем Аальхарне, пожалуй, не сможет этого сделать: это говорю я, Хемиш Вельдер. И еще передайте: если бы зельевара Керта не сожгли в свое время на площади Цветов как колдуна и злонамеренного еретика, то у его неусыпности декана всеаальхарнского сейчас был бы этот препарат. Но Керта давным-давно нет, а мы, остальные, к сожалению, лишены его талантов.
– Хорошо, – мягко сказала Софья, не совсем понимая, с чего это Вельдер так разъярился. Впрочем, не ее дело, какие именно счеты зельевар имеет с инквизицией. – Хорошо, я так и скажу. Не сердитесь на меня, пожалуйста, я ничем не хотела вас обидеть.
Вельдер печально усмехнулся.
– Сколько еще имен у вас в списке? – поинтересовался он. Решив, что здесь нет ничего дурного, Софья протянула ему другой листок. Вельдер внимательно изучил список, что-то задумчиво бормоча себе под нос, а затем произнес:
– Я дам вам свою коляску и кучера. Ваш господин довольно безответственен, раз отправил вас сюда одну. Я буду более благоразумен.

* * *

Коляска Вельдера на проверку оказалась разбитым экипажем самого страхолюдного вида, хотя, возможно, именно в таком транспорте следовало передвигаться по кварталу святого Стефана, чтобы не вызывать пристального внимания его криминальных обитателей. Кучер, сонный долговязый малый, прочел по складам список адресов, водя по строчкам заскорузлым пальцем, и сказал:
– Не извольте сомневаться, госпожа, доставим в лучшем виде.
Софья с опаской взгромоздилась на скамью, обтянутую прожженной в нескольких местах кожей, и кучер, заливисто присвистнув, хлестнул лошадей кнутом.
– Не извольте беспокоиться! – прокричал он звон ко. – Довезу в целости и сохранности!
Софья вцепилась в лавку и зажмурилась. Судя по всему, Вельдер использовал экипаж для того, чтобы развозить наркотики по заказчикам: пол и обивка источали душные одурманивающие запахи. Однако, вопреки опасениям Софьи, она не впала от вони в транс, а адская повозка двигалась более-менее плавно и отнюдь не собиралась вышвыривать свою пассажирку, резво подскакивая на кочках и колдобинах. Впрочем, спустя четверть часа Софью все равно начало мутить от тяжелых запахов, качки и тряски, и, когда коляска покинула квартал святого Стефана, девушка едва справлялась с тошнотой.
Следующий по списку зельевар Кримеш был богат, пользовался авторитетом в высоких кругах и жил в самом центре столицы, неподалеку от государевой резиденции. Софья знала этого господина не понаслышке: за достойное вознаграждение он пользовал девушек в приюте Яравны и несколько лет назад лечил Софью от легочного жабса. Она до сих пор отлично помнила его смуглое лицо, обрамленное аккуратно подстриженной седой бородкой, внимательные темные глаза и быстрые прикосновения рук во время уколов. Когда коляска проезжала мимо дворца, то Софья заметила возле бокового выхода знакомую фигуру и воскликнула:
– Стойте!
Кучер послушно остановился. Всмотревшись, Софья узнала в высоком человеке в парадном белом камзоле нараспашку своего нового господина. Декана Торна поддерживали под руки двое молодых инквизиторов, и он был сильно пьян. В руках он держал какие-то бумаги с солидными печатями, болтавшимися на алых шнурах, и документы так и норовили вывалиться у него из рук. Спускаясь по ступеням, Шани едва не упал: спутники осторожно поддержали его и повели по дорожке к выходу на улицу. Кучер сокрушенно и неодобрительно покачал головой.
– Это, моя госпожа, его высочество декан всеаальхарнский, – обстоятельно пояснил он. – Вот как по покойному родителю убиваться изволят. Я так скажу: сидел бы он на троне, у нас тут совсем иное дело было бы. Жили бы мы при нем, как у Заступника в рукаве, а теперь вон что делается: наследника престола с черной лестницы выводят, как холопа какого-нибудь немытого. Эх! Его высочество декан всеаальхарнский не устоял-таки на ногах и плавно приземлился на руки своих вовремя подоспевших на помощь спутников, которые подхватили его, как привычную уже ношу, и понесли в сторону дорогого закрытого экипажа. Приключившиеся поодаль зрители смотрели на сцену с искренним сочувствием, горестно покачивая головами. Когда декана загрузили в экипаж, то один из инквизиторов, светловолосый крепкий юноша, вдруг ни с того ни с сего стремительным шагом направился в сторону коляски Софьи. Кучер быстро обвел лицо кругом и испуганно вцепился в поводья. Приблизившись, инквизитор бегло, но пристально всмотрелся в девушку, а затем приказал кучеру:
– Сворачивай в Булочный проулок и высаживай там госпожу. И проваливай, пока я добрый.
На кучера было жалко смотреть. С перепугу он стал заикаться.
– П-повинуюсь, ваша милость, – пролепетал он и хлестнул кнутом по лошадиной спине. Когда инквизитор остался позади, то кучер быстро зашептал: – Я сейчас в Булочный сверну и проеду чуть дальше, а вы, госпожа, выпрыгивайте возле кабачка и прямиком во двор через арку бегите, а там выйдете на набережную, и вот им шиш горелый, а не вы. Только бегите, не останавливаясь, а я за вас молиться буду и Заступнику, и святой Агнес. Эти огольцы такие, ни на что не смотрят и никого не боятся. Бегите со всех ног, не оглядываясь. А то доказывай потом, ведьма вы или нет.
– Хорошо, – таким же шепотом произнесла Софья. Интересно, что бы стало с кучером, узнай он, что пассажирка, которую он решил спасти от загребущих лап инквизиции, теперь соседствует с деканом этого ведомства под одной крышей. Наверно, бросил бы лошадь и повозку и убежал неведомо куда с перепугу. – Я убегу. Спасибо вам.
– Его высочество человек неплохой, – сказал кучер, сворачивая к проулку, – но вот работают с ним такие псы, что не приведи Заступник попасться. Вот и сейчас тоже… Господин пьян с горя, а они бесчинства учиняют, – коляска остановилась возле кабачка с неразличимой от времени вывеской, и Софья спрыгнула на мостовую. – Бегите, госпожа! Если что, я вас знать не знаю и видеть не видел.
– Спасибо! – Софья махнула ему рукой и отступила под арку. Если человек желает стать героем, то зачем ему мешать? Пусть себе геройствует. Коляска прогрохотала по проулку и выехала на соседнюю улицу. Софья обождала несколько минут, а затем вышла в проулок и увидела экипаж Шани. Спрыгнув с запяток, давешний белобрысый молодчик открыл перед ней дверцу, и Софья забралась внутрь.
Стоило дверце захлопнуться, как уличный шум, людские голоса, топот копыт, солнечный свет пропали. Весенний день словно бы обрезало: Софье показалось, что она угодила в сырой прохладный погреб. Впрочем, она почти сразу с облегчением убедилась в том, что окна экипажа изнутри закрывают очень плотные занавески, только и всего. Софья поудобнее устроилась на мягкой скамье и сказала:
– Добрый день. Я только что от Вельдера.
Шани, сидевший напротив, задумчиво водил по лицу платком. В воздухе отчетливо пахло сладкой южной флоксией, и под ее воздействием недавний горький пьяница, опухший от выпитого, который без поддержки и шагу ступить не способен, медленно, но верно превращался в джентльмена – усталого и осунувшегося, но джентльмена. «Да он же трезвый как стеклышко», – оторопело подумала Софья, глядя, как платок стирает остатки театрального грима.
– И что сказал Вельдер? – осведомился Шани, положив платок на скамью и снимая камзол. Вблизи оказалось, что одежда декана инквизиции замарана винными пятнами всех цветов и оттенков; маскировка удалась на славу.
– Он сказал, что не сможет приготовить этих препаратов, – ответила Софья. – И никто в столице не сможет этого сделать. И если бы вы не отправили на костер зельевара Керта, то сейчас бы уже имели нужное зелье. Но Керт умер, а больше ни у кого нет таких же талантов.
Шани усмехнулся и принялся распускать шнуры на рубашке, испачканной не меньше камзола. Судя по одежде, благородный господин покутил изрядно, побывав и в кабаках, и в канавах.
– Во-первых, я его не сжигал, – брезгливо заметил Шани, избавившись от рубашки. Софья испуганно смотрела на грубый шрам, который вился у него по груди и уходил вбок, и не могла отвести взгляда: когда-то инквизитора очень хорошо подрезали в бою. Из саквояжа, стоявшего на скамье рядом, он достал форменную темную сорочку-шутру с алыми официальными шнурами, без единого пятнышка, и продолжал: – А во-вторых, это было пять лет назад. Тогда я в скромном чине брант-инквизитора работал в Залесье и знать не знал о здешних делах.
– Я ни у кого больше не была, – призналась Софья. – Не успела. Вельдер дал мне коляску и кучера, и мы как раз ехали к мастеру Кримешу.
Инквизитор отмахнулся и небрежно затолкал грязное тряпье под лавку.
– Если Вельдер не сможет выполнить заказ, то и в самом деле никто не сможет. Ладно, что теперь… Спасибо за работу, Соня, я признателен.
Софья только руками развела: дескать, что вы, не стоит благодарности. Шани завязал шнуры на воротнике и спросил:
– Ты, должно быть, голодная?

* * *

– Я этот день очень хорошо помню. Погода стояла славная, солнечная. Птицы в саду пели. Родителей увезли из дома две седмицы назад, и я уже не верила, что они вернутся. Знаете, мы ведь очень хорошо жили. У нас был свой дом на набережной. И вот я на всякий случай собрала маленькую сумку с вещами. «Послание Заступника» взяла, куклу и медоеда. Ну я же маленькая была, что еще могла собрать. А потом в дом пришли чужие люди, и огромный такой, толстый господин с красной рожей взял меня за шиворот и выкинул на улицу. Ничего я не успела взять, так и пошла.
Они сидели в небольшом, но очень приличном кабачке, в закрытом кабинете, где их никто не беспокоил. Кабатчик с порога получил пригоршню монет, принес еду и несколько бутылей южного вина и больше не показывался. Когда одна из бутылей опустела, то Софья внезапно обнаружила, что говорит и не может остановиться. Слова, которые давным-давно созрели и умерли в ее сердце, вдруг неожиданно ожили и решительно прорвались наружу, и она не в силах была их удержать.
– И куда ты пошла? – спросил Шани.
Софья вдруг подумала, что он не верит ни единому ее слову. У всех проституток есть как минимум две жалобные истории: одна про жестоких родителей, вторая про судьбу-злодейку, вот он и слушает ее, как слушал бы любую другую байку. Да и кем еще, кроме дорогой проститутки, можно считать Софью, после жизни-то в приюте Яравны…
– Не знаю, – призналась она. – Не знаю, просто шла себе и шла. В никуда. А потом пришла к собору Залесского Заступника и села на ступеньки… Так и сидела, пока не стало темнеть. А потом из собора вышел настоятель и спросил, кто я и что тут делаю.
О том, что потом она довольно часто видела этого настоятеля в гостях у Яравны, Софья решила умолчать. Шани откупорил вторую бутылку вина и плеснул немного Софье и себе. Девушка заметила, что он почти не слушает: смотрит ей в переносицу, задает правильные вопросы в правильный момент, но сам думает о чем-то другом. Ну и ладно. И пусть. Он купил ее не затем, чтобы слушать пьяные откровения девицы с желтым билетом.
– Я переночевала в комнатке при соборе, а наутро настоятель отвел меня в приют госпожи Яравны. Представляете, я только через два года поняла, что там к чему, думала, что это обычный приют. Ходят туда важные господа, так мало ли – может, деньги дают на содержание сирот, – Софья нервно хихикнула и зажала рот ладонью. Все правильно: приходят господа и дают деньги.
Софье казалось, что у нее начинается истерика. Очень некрасивая, пьяная истерика.
Инквизитор отпил вина и вдруг посмотрел на Софью так, словно впервые увидел ее, пожалел и поверил. В сиреневых глазах теперь светилось неподдельное сочувствие; Софья шмыгнула носом и стерла слезинку тыльной стороной ладони.
– Милая Софья, – задумчиво и мягко проговорил Шани, – у тебя все будет хорошо. Слушайся меня, делай все, что я скажу, и через полгода ты уедешь отсюда и будешь жить в своем доме. Поселим тебя в небольшом, но культурном городке, ты станешь собирать яблоки в собственном саду, а потом выйдешь замуж за доброго и хорошего человека. А я, старый грешник, стану кружником ваших детей, если мы с тобой к тому времени не рассоримся по моей милости.
Вот тут Софью прорвало: она опустила голову на руки и разрыдалась. Тяжелая ладонь инквизитора легла ей на макушку и ласково погладила несколько раз – так когда-то давно, в другом мире и другой жизни, плачущую Софью успокаивали родители.
– Что я должна сделать? – проговорила Софья, захлебываясь в слезах. Видение иной, хорошей жизни было таким желанным и почти невыносимым. – Шани, что я должна сделать?
– Не бойся, девочка, – донеслось до нее. – Всего лишь войти в высший свет. Я помогу.

* * *

Следующие две седмицы пролетели быстро, насыщенные самыми разными, но не слишком примечательными событиями.
За быстрое завершение расследования смерти покойного государя Луш наградил декана инквизиции роскошным особняком на площади Звезд, с полной обстановкой и прислугой. Несколько дней ушло на переезд; Софье выделили собственную комнату, в два раза превосходившую размерами ее прежнюю спаленку в приюте Яравны. Это не дом, говорила себе Софья, бродя по комнате и то рассматривая красивую изящную мебель тонкой восточной работы, то выглядывая из окна на площадь, где чинно гулял народ, мастера открывали ставни на витринах многочисленных модных магазинов, а глашатаи зазывали зрителей в центральный столичный театр на очередное представление. Это не дом, повторяла Софья, это только шаг на пути к дому – и все равно чувствовала себя невероятно счастливой.
Прислуга оказалась чрезвычайно вежливой и почтительной, но Софья не могла не заметить их слишком пристальных для прислуги взглядов. Вечером она осторожно поделилась с Шани своими опасениями, стараясь, чтобы ее не услышали. На декана снова напала тоскливая хандра, которую он запивал крепкими винами, на сей раз не маскируясь. Вольготно устроившись в широком кожаном кресле и с хозяйской небрежностью положив ноги на инкрустированный дальневосточным перламутром столик для посуды, Шани мрачно выслушал Софью и сообщил:
– А, это они все записывают и доносят.
– Доносят?! – изумилась Софья. – Кому? И зачем?
– Государю доносят, – сказал Шани и полез в секретер за очередной бутылкой спиртного. – Ему, видишь ли, очень любопытно знать о том, как у меня обстоят дела.
Что ж, пусть так. Софья сделала правильные выводы и в присутствии домоправителя и двух горничных держала язык за зубами, так что доносить им было особо не о чем – во всяком случае, по ее поводу.
Спустя три дня на площади перед дворцом был сожжен злокозненный колдун и еретик, бывший лейб-лекарник Машу. На казни присутствовал государь собственной персоной вместе с семьей, Шани, сидевший в скромном, подобающем его положению отдалении от владыческих мест, сделал вид, что не заметил пристальных взглядов правящей фамилии. Несмотря на большие ожидания, захватывающего зрелища мук цареубийцы никто не увидел: доктор Машу получил в последней кружке воды порцию яда, который Шани смешал собственноручно, и умер, едва только его привязали к позорному столбу. Луш пробормотал что-то про инквизиторские штучки и вместе с женой покинул место казни, не дожидаясь полного сожжения тела. А Шани спокойно досидел до конца, проследил за тем, чтобы пепел и головешки тщательно собрали, чтобы развеять над полем самоубийц и нечистых покойников, а затем вернулся домой, где напился до полного изумления, переколотил всю посуду и разогнал прислугу пинками под зад. Сжавшись комочком в углу своей комнаты, Софья с ужасом вслушивалась в звуки снизу, вспоминая, что в приюте Яравны, если гости принимались бить фарфор хозяйки и гонять горничных, то следующим номером программы было уже обрывание юбок у всех, кто имел несчастье попасться под хмельную руку. Однако ничего страшного не случилось. Декан заснул на диванчике в гостиной, а по городу поползли сочувственные разговоры о том, как его высочество горюет о потере родителя.
На следующий день они покинули столицу.
Официально было объявлено о том, что декан инквизиции отправляется на богомолье в Шаавхази с одновременной проверкой состояния дел в подотчетных ему северных землях. В действительности же Шани и Софья отправились совсем в другую сторону.
– Красиво, правда?
Софья всю жизнь провела в столице и никогда не видела Залесья. Сейчас, когда их лошади стояли на вершине зеленого холма, девушка смотрела по сторонам и не могла насмотреться – кругом, насколько видел глаз, тянулись леса. Их гребни всех оттенков зеленого выглядели горбатыми спинами невиданных сказочных животных; когда налетал ветер, и деревья приходили в движение, то казалось, что животные ворочаются во сне или волны набегают на берег маленького острова, и уходят, и возвращаются снова. Воздух пах не столичным дымом и гарью – он был пропитан запахами травы и хвои, цветов и воды: Софья словно впервые в жизни поняла, что значит дышать. Чуть поодаль холм обрывался – словно утес выдавался в море, и контраст травы и светлого грунта выглядел так, словно с холма сняли кожу, но это было не страшно, а красиво. И на всем, буквально на всем лежал отпечаток того благородного и трогательного очарования, которым обладает лишь природа северных неласковых земель: красоты быстротечной, но незабываемой.
– Потрясающе, – промолвила Софья еле слышно. – Я не знала, что так бывает.
Шани понимающе улыбнулся и повел поводьями, разворачивая лошадь обратно на тропу.
– Добро пожаловать в Залесье, – сказал он. – Любопытное место.
Залесье, самый крупный и самый глухой регион страны, действительно имело двойственную славу. Насколько хороша была здешняя природа, настолько странные вершились тут дела испокон веков. Из Залесья происходили многие аальхарнские подвижники и великие святые – а также и самые злостные колдуны и еретики. Шани не верил в колдовство: его знаний хватало, чтобы объяснять чародейство довольно-таки обыденным знанием людской психологии и лекарственных растений, однако в Залесье он всегда чувствовал, что в мире есть нечто большее, чем физика и медицина. После истории с Кругом Заступника и предсказанием смерти Хельги он почти что поверил в существование тех загадочных вещей, с которыми боролся по долгу службы.
Тропинка, по которой они ехали, становилась все уже, а лес все глуше. Стройные стволы сосен постепенно оставались позади, сменяясь мрачным ельником. Здесь, несмотря на яркий, почти летний день, царил сонный полумрак, и Софье чудилось, что деревья пристально и неотрывно следят за двумя всадниками, пока не делая им ничего дурного, но и добра тоже не обещая. Ориентируясь по ему лишь известным приметам, Шани свернул на едва заметную стежку в траве, которая то пропадала среди зарослей острой осоки, то появлялась вновь. Воздух здесь уже не был таким ароматным и свежим, как на вершине холма: тяжелый, спертый, он словно сжимал грудь влажными лапами.
– Смотри-ка, – внезапно сказал Шани и, протянув руку, указал на один из стволов. – Гогуль!
Софья увидела растрепанную соломенную куклу-скрученку, старательно привязанную к дереву. Это была самая обычная сельская самодельная кукла, только почему-то при взгляде на нее Софью пробрало холодом. То ли оттого, что из соломенного тельца торчал кривой ржавый гвоздь, то ли потому, что круглое безглазое лицо было измазано чем-то, подозрительно похожим на кровь. Софья поежилась и спросила:
– Это и есть гогуль?
– Он самый, – ответил Шани. Он рассматривал куклу без страха и с искренним любопытством исследователя. – Встречается такое по деревням. Поверье гласит, что гогуль, обмазанный человеческой кровью, способен удержать ведьму в пределах отведенного ей места и не выпустить ее к людям. Да, давненько я гогулей не видел. А этот, смотри-ка, свеженький. Красавец какой, надо же…
Софья зажмурилась и отвернулась. В животе ворочался отвратительный липкий ком не страха даже – панического ужаса. Отдышавшись, Софья отважилась открыть глаза и тотчас же увидела еще один гогуль, запачканный кровью посильнее первого.
– Вон там, – пролепетала она. – Гогуль.
Шани посмотрел туда, куда указывала дрожащая рука Софьи, и пренебрежительно хмыкнул.
– Не бойся. Он тебя не укусит. Если ты не ведьма, конечно. А ведьм ему положено кушать. Сырыми и без соли…
Подозрение в ведьмовстве оскорбило Софью до глубины души. Она нахмурилась и промолчала, хотя с языка так и рвался достойный и хлесткий ответ. Но с Шани станется бросить ее в лесу, и как тогда она выберется к людям в одиночку?
Соломенные куклы попадались и дальше: расположенные вдоль тропы, они словно стояли на карауле, не пропуская лесную ведьму к людям. Окровавленные головы смотрели вслед всадникам, и Софья всем существом ощущала их слепые тяжелые взгляды. Спустя час пути живой лес потихоньку стал умирать: всадникам все чаще и чаще попадались иссохшие деревья. Чья-то злая сила искривила их стволы и выпила соки: теперь коряги тянули ветви к тропинке, будто пугали и грозили. Гогулей стало еще больше: видимо, жители лесного поселка потратили немало времени и сил, чтобы отвадить ведьму от своих домов: страх, который она им внушала, был сильнее страха перед мертвым лесом.
– Зачем мы туда едем? – робко спросила Софья.
– К ведьме, – коротко ответил Шани. – У меня к ней есть разговор.
– Неужели вы разговариваете с ведьмами? – выпалила Софья. – Я думала, что вы их сразу же посылаете на костер.
Шани усмехнулся.
– На костер – это обязательно, но, вообще, я люблю поговорить, – он остановил свою рыжую лошадку, которая, в отличие от Софьи, не была обеспокоена присутствием чародейства, и спрыгнул на землю.
Софья последовала его примеру. Привязав лошадей к одному из деревьев, Шани прикинул, куда идти, и уверенно направился в самую чащобу, напролом через кусты. Подхватив подол дорожного платья, Софья последовала за ним.
Когда колючие ветви и сухие сучья почти полностью изодрали ее чулки, наградив уймой кровоточащих царапин, то лес неожиданно кончился: путники вышли на небольшую солнечную поляну, сплошь усеянную разноцветными искрами цветов. После пути сквозь лесной сумрак здесь было чудо как хорошо; Софья хотела было что-то сказать своему спутнику, но вдруг с изумлением и ужасом обнаружила, что тот бесследно исчез. Только что, мгновение назад, он стоял чуть впереди, закинув на плечо вещмешок и жуя сорванную травинку, а теперь его нет.
Да и леса уже не было. Спустя несколько секунд Софья уже не помнила о нем. Она сидела в углу своей комнатки в приюте Яравны, тряслась от страха и сбивчиво молилась. Снаружи доносился грохот и хмельные крики. Софью искали по всему дому: одному из подвыпивших гостей, молодому генералу в расшитом золотом мундире, очень приглянулась милая кудрявая девочка. Напрасно Яравна уверяла, что эта воспитанница пока не может быть отдана покровителю – Заступник великий и всемогущий, да ей и четырнадцати еще нет! – но генерал хлестнул Яравну по щеке и отправился на поиски приглянувшейся ему девочки с тем же рвением, с каким ходил на маневры.
Сжавшись в углу, Софья слышала визг и грохот в соседней спальне. Еще чуть-чуть, еще совсем немного, и ее обнаружат, а Яравна, получившая оплеуху, не станет вмешиваться, потому что получит еще и деньги: генерал был богат и щедр. До Софьи донесся звук очередной пощечины, и визг оборвался. Хлопнула дверь, и на какое-то время стало тихо. Потом Софья услышала шаги: генерал шел к двери ее спальни.
– Пожалуйста, – прошептала Софья, закрывая голову. – Шани, пожалуйста. Помогите мне.
Сквозь ковер на полу прорастали мелкие белые и розовые цветы с легким сладким ароматом. А под цветами – теперь Софья видела это отчетливо – были кости. Человеческие кости. Софья завизжала от ужаса, и именно в этот момент генерал схватил ее за шиворот и куда-то поволок.
Когда стоявшая рядом Софья исчезла, Шани даже не успел удивиться. Вскоре он забыл, кто такая Софья: провалившись на пять лет назад, он шел по лесу, переведя боевую пистоль в руке в рабочее положение и вглядываясь в гогулей: на сей раз они были вывешены не только для того, чтобы отваживать ведьм, но и чтобы указать дорогу инквизитору. Впрочем, ведьмы сейчас не было: в ее бывшей избушке теперь обитал то ли беглый каторжник, то ли какой-то местный бандит, а брант-инквизитор Торн, как единственный представитель законной власти в этой части Залесья, решил взять поимку преступника на себя.
Он не был новичком: ему уже не раз и не два приходилось иметь дело с уголовниками. Он очень хорошо стрелял и не учел лишь одного: запах растения кабута, в обилии водившегося в этих краях, притуплял внимание и погружал в сон.
Шани не ожидал еще и того, что бывалый бандит не захочет становиться жертвой залетного инквизитора – поэтому и устроил на тропе засаду. Впрочем, бандит тоже не предполагал, что на перестрелку надо брать пистоль, а не клинок, и поэтому успел нанести только один удар.
Шани среагировал быстро, заметив краем глаза движение сбоку и выстрелив навскидку, не целясь, но изогнутое лезвие короткого сулифатского меча, Бог весть как угодившего в эти края, все равно задело его, проехав по груди и скользнув вбок. Бандит удивленно посмотрел на инквизитора, закашлялся и, сплюнув сгусток крови, медленно осел на землю.
Шани тоже рухнул в траву, не чувствуя ничего, кроме боли. Под боком быстро становилось мокро, кровь лилась и лилась, и он понимал, что надо бы как-то подняться и идти обратно в поселок, пока он еще может двигаться, но для этого у него не было больше ни сил, ни воли.
Так он и лежал в траве, пока из-за деревьев не вышла Хельга.
Легкая, красивая, пронизанная каким-то золотистым светом, она приблизилась к лежащему и опустилась на колени рядом. Длинные каштановые волосы вместо мальчишеской стрижки и светлая туника до пят, какой она никогда не носила при жизни, превращали Хельгу из земной девушки в недостижимого небесного духа.
– Я умираю, – радостно сообщил Шани. – Скоро мы будем вместе.
Хельга улыбнулась и провела невесомой ладонью по его груди. От тонких пальцев веяло живым теплом, но сами они были почти прозрачными. Хельга была рядом – и в то же время запредельно далеко: это было страшное, призрачное чувство.
– Не говори глупости, – сказала она. – Ты будешь жить еще очень-очень долго. Все будет хорошо.
Свет становился ярче: теперь Шани мог видеть сквозь Хельгу очертания стволов. Боль отступала, и вместе с ней уходила и Хельга, растворяясь в лесном воздухе. Он протянул руку, попробовав ухватить ее за тонкое запястье и удержать, но Хельга лишь улыбнулась и растаяла.
– Останься. Или меня забери, – горестно промолвил Шани и проснулся.
Он лежал на лавке, накрытой лохматой шкурой. Никакой раны больше не было: нанесенная лесным лихоимцем пять лет назад, она давным-давно успела зажить. И Хельги не было тоже: прикоснувшись к нему во сне, она пропала – не найдешь, не догонишь.
В очередной раз сжалось сердце. Черт бы с ним, подумал Шани, умереть бы прямо сейчас, да и закончить на этом. Никакой загробной жизни не существовало, он все равно никогда больше не увидел бы Хельгу – да и ладно: его самого тоже не было бы.
– Тихо, мой инквизитор, тихо, – раздалось откуда-то сзади. – Не плачь. Все уже позади.
Приподнявшись на локте, Шани огляделся. Избушку, в которую он попал, можно было бы показывать академитам в качестве классического логова ведьмы. Чего тут только не было! И метелки самых разных трав, свисавших с потолка, и уйма каких-то сундуков, ларцов, коробок и банок с неизвестным содержимым, и мешки, туго набитые семенами растений, и связки лап животных; имелись тут и птичьи перья в огромном количестве, и заспиртованные в прозрачных сосудах уродливые жабы, змеи и жуки, и человеческий череп, что таращил пустые глаза с подоконника, и пухлое чучело нетопыря, свисавшее на вощеном шнурке с потолка и при малейшем сквозняке принимавшееся вращаться, свирепо скаля мелкие, но острые зубы. Одним словом, это было во всех отношениях примечательное место, но интереснее всего была не изба, а ее хозяйка.
Это была молодая женщина, чуть старше Шани, стройная черноволосая красавица. Темно-карие глаза придавали ее лицу какое-то болезненно страстное выражение, длинные волосы были убраны скромно, по-домашнему, но в то же время аккуратно. Ведьма держалась поистине с владыческим достоинством, вот кто мог бы блистать в свете, подумал Шани. Она затмила бы всех придворных дам даже в этом старом платье с заплатами.
– Я не помню, как пришел сюда, – признался Шани.
Губы ведьмы дрогнули в улыбке.
– Неудивительно, – ответила она. – Вы прошли через мой огородик, а здешние травы испускают дурманящий запах. Я вовремя подоспела, а то бы ты и твоя по друга уснули навечно.
Шани не имел ничего против вечного сна, в котором ему бы снилась Хельга, но не стал говорить об этом ведьме. Ей, похоже, пришлось изрядно потрудиться, выволакивая на собственной спине к жилью девушку и крепкого мужика.
– Спасибо, Худрун, – тепло сказал Шани. – Я признателен. А где моя спутница?
Худрун махнула головой в сторону соседней комнатки.
– Спит твоя ненаглядная. Теперь уже по-человечески, без снов.
Шани сел на лавке и несколько минут сидел молча, зацепившись взглядом за банку с серым порошком. Потом он произнес:
– Убили мою ненаглядную, Худрун. Три седмицы назад схоронил. Зарезали и к дому подбросили. Сам обмывал, сам трумну заколачивал.
Ведьма ахнула и обвела лицо кругом. Шани провел ладонями по щекам и устало посмотрел на ведьму.
– С чего, по-твоему, я притащился-то сюда?
Худрун сочувствующе покачала головой. Сев на лавку рядом с Шани, она заботливо погладила его по плечу.
– Мало ли что… Вдруг ты захотел навестить юную ведьму, которую однажды спас от костра? – Сделав крохотную паузу, Худрун продолжала: – Мне очень жаль, что так вышло, Шани. Прости меня.
– А эта ведьма потом подобрала меня раненого в лесу и выходила при помощи своих зелий, – задумчиво откликнулся Шани и взглянул ведьме в глаза. – Помоги мне, Худрун.
Он протянул ей измятый лист с формулой средства, которое никто в столице не мог составить, в чем пылко уверял Хемиш Вальдер. Худрун несколько минут всматривалась в написанное, а потом довольно беспечно произнесла:
– Сделаю. Сделаю в лучшем виде.

* * *

Падая в обморок на пропитанной отравленным воздухом поляне, Софья умудрилась разодрать правую руку от плеча и почти до локтя, зацепившись за что-то торчавшее из земли. Эта боль и привела ее в чувство. Открыв глаза, Софья ожидала увидеть над собой расписанный цветами потолок в доме Яравны, а рядом – храпящего генерала, утомившегося сперва от многотрудной погони за добычей, а потом от продолжительных и жестоких утех с ней же. Впрочем, ничего подобного не было: Софья увидела, что лежит на скромной деревенской кровати, накрытая небрежно брошенным женским платком с бирюзовой бахромой.
Пробуждение оказалось страшнее сна: Софья угодила в логово ведьмы.
Дом колдуньи был как раз таким, каким описывался в огромном количестве аальхарнских страшных сказок, легенд и быличек: маленький, тесный, доверху набитый бесчисленным множеством мешков и мешочков, тряпочных кукол для наведения порчи, связками покойницких свечей, сушеными крыльями летучих мышей, которые свисали на нитках с потолка, он внушал подлинный ужас.
Софья пискнула от страха и уткнулась лицом в мешковину подушки. Так она и лежала, боясь, что судорожное биение ее сердца привлечет обитающих тут чудовищ, пока в комнату не вошел Шани. Софья обрадовалась ему как родному, но произнесла только:
– Шани, как хорошо, что вы здесь.
И заплакала от облегчения.
Вопреки ее ожиданиям, ведьма оказалась довольно миловидной женщиной. Хотя ей уже было почти тридцать, ее смело можно было назвать девушкой: цвет лица, пухлые красные губы и идеальная осанка это вполне позволяли. А сколько лет ей было на самом деле, Софья и подумать не решалась. Ведьмы живут долго, несколько веков, сохраняя очарование и молодость благодаря особым зельям. Ну и Змеедушец, их хозяин и защитник, тоже вносит свой вклад. Колдунья смазала рану вонючей мазью, приятно холодившей кожу, крутила руку и так и этак и в итоге наложила повязку и оставила Софью в покое. Шани, наблюдавший за целительским процессом, задумчиво произнес:
– Он расправляет мне крыло и рабством тешится моим…
– Было бы чем тешиться, господин поэт, – парировала Худрун и ласково потрепала Софью по щеке. – Ну вот, девочка, переживать тебе не о чем. Перелома нет, вывиха нет. Просто оцарапалась, когда падала, больше страху, чем вреда. Сладкие сны-то посмотрела?
При воспоминании о том, что ей приснилось, Софья вздрогнула. Содрогнулась всем телом и, не осознавая, что делает, взяла Шани за руку – как ребенок, который боится потеряться во тьме. Ведьма понимающе качнула головой и сказала:
– Ну ничего. Есть у меня средство.

* * *

Устроив нежданных гостей в одном из сарайчиков, Худрун дала им блюдо с лепешками, чайник с травяным отваром и, что удивительно, две фарфоровые чашки, невесть как попавшие в эту глухомань и прекрасно сохранившиеся. Вручив Софье пару домотканых одеял, ведьма сказала, что отправляется готовить необходимое зелье, и добавила:
– Сидите тут, отдыхайте и только не мешайте мне, Заступника ради. Собьюсь, придется все заново начинать.
– Слушаемся и повинуемся, – ответил Шани и, когда Худрун скрылась в доме, заглянул в чайник и повел носом: – Так, ага: светоголов, листья чапеля и млечника… Пить можно. Хороший успокаивающий отвар.
Софья вздохнула с облегчением и протянула ему свою чашку. Смотреть страшные сны ей больше не хотелось.
Спустя полчаса, когда первая чашка была выпита, Софья поудобнее устроилась на стогу ароматного сена и поняла, что страх начинает ее потихоньку отпускать. Подумаешь, ведьма! Пока же она их не сожрала, ну, может, и дальше все обойдется. К тому же декан инквизиции – это не абы кто, сумеет с ней совладать в случае чего. Шани осторожно потягивал отвар, и Софья видела, как застарелая тоска на его усталом бледном лице сменяется умиротворением и покоем. Снаружи медленно, но верно густели сумерки; глядя в маленькое окошко, Софья замечала, как по маленькому дворику ползут тени. Верхушки окружающих двор деревьев – а ведьмина заимка располагалось прямо в чаще леса – еще золотило уходящее солнце, но внизу уже хозяйничал вечер. Представив, что здесь может твориться по ночам, Софья поежилась. Может быть, именно сегодня ведьма выпорхнет в трубу на метле и полетит на шабаш: пить кровь некружёных младенцев, плясать под звуки бесовских рожков и предаваться блуду с колдунами. Или же ей может приспичить воткнуть нож в дерево и выдоить всех соседских коров подчистую. Многое рассказывали о проделках ведьм, и многое могло случиться нынешней ночью; на всякий случай Софья отошла от окошка подальше и села на свое одеяло.
– Страшно? – спросил Шани.
– Страшно, – призналась Софья. Шани усмехнулся и, протянув руку, погладил ее по плечу.
– Она не ведьма, – сказал он. – Худрун – дочь того самого зельевара Крета. Когда его сожгли, то она сбежала и несколько месяцев бродила по стране, скрывалась. Я нашел ее чисто случайно, а потом поселил здесь. Будешь смеяться, но она тут живет под полным патронатом инквизиции.
Софья действительно искренне рассмеялась – от облегчения. Мысль о том, что все страхи оказались напрасными, так развеселила ее, что казалось, будто кровь в жилах вскипает радостными пузырьками.
– А я-то подумала! – весело воскликнула Софья.
– Что она ест некружёных младенцев? – с улыбкой предположил Шани.
– И летает на шабаш!
– И пьет кровь из соседей?
– И коров у них выдаивает! Шани, что ж я глупая такая! – Отсмеявшись, Софья отерла глаза и налила себе еще чашку отвара. – Впрочем, чему же удивляться, все это рассказывают о ведьмах. Вы, должно быть, еще и не такое слышали.
Шани кивнул, отпив из своей чашки. В сарае было почти совсем темно: через окошко был виден теплый золотистый свет в домике Худрун, и Софья чувствовала такое уютное спокойствие, словно после долгих странствий вернулась домой, и теперь ей больше некуда спешить.
– По долгу службы я выслушиваю самые разные рассказы. Некоторыми можно пугать детей, а некоторыми взрослых, – проговорил Шани. – Хочешь, расскажу тебе о том, как злостная ведьма спасла девушку от бесчестья?
– Расскажите! – воскликнула Софья с восторгом ребенка, которому пообещали захватывающую сказку.
Шани покачал чайником и, убедившись, что отвара там еще достаточно, сказал:
– Сидела себе ведьма в разрытой могиле, срезала с покойника жир. Короче, занимался человек своими делами. А в это время лиходеи приволокли на кладбище похищенную дочь законоведа Карши, хотели надругаться над ней. Ведьма услышала возню и крики, и шевельнулось в ней что-то вроде желания сделать доброе дело. Она возьми да и крикни из могилы: «Эй, вы! Отдайте ее мне!» Лиходеи, натурально, кинулись бежать. Девица лишилась чувств. Ведьма вылезла из могилы и отвела несчастную к родителям.
– Это скорее забавная история, чем страшная, – сказала Софья, допивая очередную порцию отвара и на ощупь наливая еще. – А что потом случилось с ведьмой?
Шани усмехнулся. Можно подумать, тут были возможны варианты.
– Ее сожгли. Одно хорошее дело не перевесило сотни дурных. Впрочем, Заступник на суде наверняка его зачтет.
На какое-то мгновение Софье стало грустно. Кончики пальцев на руках и ногах почему-то начало покалывать, и в ступнях и ладонях ощущался странный сухой жар.
– Шани, а что вы тогда во дворе сказали про крыло? – спросила Софья. Сейчас вместо своего собеседника она видела только его силуэт – темный, темнее вечера.
– А, это стихи, – произнес Шани, и Софья услышала бульканье отвара, который наливался из чайника в чашку. Интересно, откуда у Худрун фарфор?
Тепло медленно поднималось от ладоней по рукам, а на живот будто грелку положили. Софья ощущала, как в душе что-то звенит.
– А вы их помните? – спросила Софья.
– Как там было-то, – промолвил Шани, припоминая, и через пару минут произнес:

В полях, порхая и кружась,
Как был я счастлив в блеске дня,
Пока любви прекрасный князь
Не кинул взора на меня.
Мне в кудри лилии он вплел,
Украсил розами чело,
В свои сады меня повел,
Где столько тайных нег цвело.
Восторг мой Феб воспламенил,
И, упоенный, стал я петь…
А он меж тем меня пленил,
Раскинув шелковую сеть.
Мой князь со мной играет зло.
Когда пою я перед ним,
Он расправляет мне крыло
И рабством тешится моим.

– Как красиво! – воскликнула Софья. Она очень любила стихи, и маленькая девичья библиотека поэзии в приюте Яравны была прочитана ею от корки до корки. – А кто это написал?
Она не видела лица Шани, но Софье вдруг показалось, что он мягко улыбнулся.
– Я.
– Не может быть! – рассмеялась Софья. – Неужели? Вы не похожи на поэта!
– А на кого я похож? – весело спросил Шани. – На злобного маниака, у которого единственная радость – это пытать и мучить женщин?
Это предположение рассмешило Софью до слез.
– Конечно, нет, – промолвила она, отсмеявшись. – Вы хороший. Но не поэт.
– И где же тогда автор этих стихов?
– Не знаю, – призналась Софья. – Должно быть, сидит где-нибудь в вашей канцелярии и пишет новые строчки. Или путешествует по южным землям. Или охотится на полярных медоедов.
Некоторое время они лежали на своих одеялах молча. Из домика ведьмы тянуло тонким лекарственным запахом: Худрун трудилась в поте лица. «Ух-хуу! Ух-хуу!» – прокричала какая-то птица, и Софья услышала мягкое хлопанье тяжелых крыльев. В окошко видны были звезды, щедрыми гроздьями рассыпанные по небу, а во дворе будто бы кто-то ходил.
– Вы спите? – тихонько спросила Софья. Казалось, прошла вечность, прежде чем Шани негромко ответил:
– Нет.
Жар во всем теле становился невыносимым, но Софья не хотела, чтобы он прекращался. Ей было одновременно и больно, и хорошо – она и не знала, что так бывает. Медленно проведя ладонью по шершавому одеялу, Софья ощутила, как кончается ткань, а потом пальцы тонут в сухом щекочущем сене. Будто бы по своей воле рука двинулась дальше, осторожно раздвигая шуршащие стебельки, пока не наткнулась на пальцы Шани и не сжала их.
– Это сон, – сказала Софья глухо. – Мы просто спим.
В окошко заглянула золотистая полная луна – самым краешком. Увидела, что происходит в сарайчике, и смущенно прикрылась тучкой.

Глава 13
Нет повести печальнее на свете

Лушу нравилось быть правителем.
Он слишком засиделся в принцах, все-таки тридцать восемь лет, это не шутки, и теперь с удовольствием подписывал указы и распоряжения своим именем, принимал верительные грамоты послов и командовал армейскими парадами. К сожалению, на любимые забавы, вроде охоты, времени почти не оставалось: он лишь теперь понял, насколько занят был его отец государственными делами. Практически все требовало его вмешательства, тщательного и вдумчивого рассмотрения, и Луш частенько возвращался в свои покои уже за полночь, когда ее величество давно спала сном младенца. Змеедушец побери, да ему теперь и напиться как следует было некогда!
Впрочем, если говорить откровенно, то оно того стоило. Глядя на свое отражение в зеркале, Луш видел не привычного себя – крепко сбитого неуклюжего мужика, которого разве что темной ночью и с закрытыми глазами можно было назвать красивым или привлекательным, а гордого венценосца: не тучного, а вальяжного, не разожравшегося, а солидного, не безобразного, а благообразного. На прежнего вечного принца-неудачника смотрел истинный государь. Скромное обаяние верховной власти его не подводило.
Во время коронации Луш здорово трусил. Он так и ждал, что, когда патриарх возьмет в руки государев венец и спросит: «Есть ли кто-то, кто хочет взять его? Выйди и возьми или молчи вечно», – двери кафедрального собора распахнутся, и войдет проклятый Торн, небрежно помахивая новым указом о престолонаследии. Он заберет венец, а Лушу даст такого пинка, что несостоявшийся владыка улетит из собора прямо в ссылку. Но ничего подобного не произошло. Никто не откликнулся на слова патриарха, и тот опустил корону на голову Луша, а хор восторженно грянул в сотню глоток славу новому государю и повелителю. Потом выяснилось, что он напрасно беспокоился: Лушу донесли, что декан инквизиции провел веселый вечер в приюте Яравны, а потом уволок оттуда какую-то девку и продолжил развлекаться дома. Вот тебе и святоша!
Впрочем, Луш благоразумно решил не экономить на мелочах. За быстрое завершение расследования смерти государя он наградил декана инквизиции роскошным трехэтажным особняком на площади Звезд и значительной суммой денег. Внутренний голос говорил Лушу, что он таким образом пытается откупиться за смерть той девчонки-фаворитки: сперва государь отмахивался от этих мыслей, а потом решил, что за те деньги, которые были переведены на счет декана в Первом государственном банке, можно было купить три сотни таких девчонок. Было бы о чем переживать. Торн пришел забирать ключи, вернее сказать, его внесли двое молодых инквизиторов – спьяну на ногах не стоял, болезный, – а от могучего духа перегара у Луша даже слегка голова закружилась. Полученные ключи и документы на дом он уронил трижды, засовывая мимо кармана, потом похлопал изумленного Луша по щеке со словами: «Прощай, сестрица», – и спутники увели его догуливать.
Они увиделись еще раз во время казни дурака Машу и с тех пор больше не встречались. Государю доносили, что декан покутил еще пару недель, а потом уехал на богомолье в Шаавхази, где наверняка продолжил начатое веселье. Луш успел успокоиться ровно до открытия нового театрального сезона.
Луш не особенно любил театр, однако посещение премьер было почетной привилегией государя, которая неофициально являлась его обязанностью. Ничего не поделаешь, придется просидеть здесь два часа, думал он, кряхтя и усаживаясь в кресло в собственной владыческой ложе и разворачивая программку спектакля. Ромуш и Юлета, романтическая трагедия в двух актах, с прологом и эпилогом, написанная господином Дрегилем. Теперь придется бороться со сном, потому что Дрегиль – та еще бездарность и двух слов связать не может. Государыня Гвель, которая, в отличие от венценосного супруга, просто обожала театр, с детским восторгом рассматривала и закрытый занавес с вышитым государственным гербом, и многочисленных зрителей, что собирались внизу, разговаривая о премьере, и огни, которые служители осторожно зажигали на краю сцены, – она наивно надеялась, что премьера окажется невероятным и восхитительным зрелищем. И именно Гвель вдруг ахнула и толкнула мужа под локоть.
– Взгляни-ка, – и она указала на ложу на противоположной стороне зала, где сейчас устраивалась пара зрителей. – Это ведь декан Торн?
Луш посмотрел и с неудовольствием убедился в том, что там действительно расположился его названый братец.
В обязанности гнусного инквизитора, помимо ведьм и ересей, входила еще и цензура – наверняка поэтому он и явился поглядеть, что там навалял этот бумагомарака. Похоже, за те несколько месяцев, что они не встречались, декан накрепко завязал с выпивкой и теперь выглядел серьезным и сдержанным, пес Заступников. Компанию ему составляла девушка. Луш протер глаза и взялся за увеличительные окуляры.
Девушка была хороша. Да что там хороша – она была невообразимо, восхитительно прекрасна. Точеная фигурка, идеальная осанка, нежное личико, будто у святой Агнес, – Луш едва не облизнулся в открытую, моментально и напрочь забыв, что законная супруга находится рядом. От девушки словно исходило легкое сияние чистоты и невинности, но непорочность нетронутого цветка была лишь тонким стеклом, за которым гудело всепоглощающее страстное пламя. Луш подался вперед; девушка о чем-то спросила у своего спутника и улыбнулась так трогательно и ласково, что у государя засосало под ложечкой.
– Что это ты там рассматриваешь? – сердито спросила Гвель.
Луш выдержал паузу, чтобы не обложить драгоценную супругу по матери, и ответил:
– Да вот не пойму, что за орден у декана на шее. Святого Луфы, что ли… Не пойму.
Гвель поджала губы. Было видно, что она рассержена.
– А что это за девушка с ним?
– Откуда я знаю? – с нарочитым безразличием пожал плечами Луш: дескать, нам до чужих баб никакого дела нету, со своей бы разобраться, что да как. Желание избранить супругу последними словами становилось все сильнее. – При дворе она ни разу не появлялась.
«Я бы ее точно запомнил», – мысленно добавил он.
– Какие у нее бриллианты, – с тоскливой алчностью протянула Гвель, и Луш услышал в этой фразе приближение крупных неприятностей. Сначала жена скажет пару далеко не ласковых слов про чужие драгоценности, потом про то, что Луш теперь слишком мало времени проводит с ней – можно подумать, он до этого от нее не отходил, – и в итоге все кончится тем, что ему на нее наплевать. Настроение стало стремительно портиться.
– Послушай, сокровище мое, у тебя, что ли, бриллиантов нет? – хмуро осведомился Луш. – Вся ими обвешана, только на спину осталось нацепить. Для пущей красы.
– Это не такие, – теперь Гвель чуть не плакала. – Это сулифатская работа! Какие чистые, как сияют! Кто она такая? Ей по статусу не положены подобные камни!
Бриллианты на высокой шее и в кудрявых каштановых волосах действительно стали бы достойным украшением даже для владычицы. Балует господин декан свою пассию, ой балует. Не сама же она приобретает такие драгоценности.
– Куплю я и тебе такие же, – буркнул Луш, рассматривая девушку сквозь очки. А незнакомка вдруг посмотрела прямо на него и смущенно улыбнулась. На ее набеленных по моде щечках проступил очаровательный румянец, и государь почувствовал, как в груди потеплело. – Даже лучше куплю, только не ной, – Гвель толкнула его локтем в бок, и Луш опустил окуляры. – Все-таки орден Святого Луфы. Я так и думал.
В это время герольды трижды протрубили в трубы, возвещая начало представления, и Гвель успокоилась и стала смотреть на сцену, где уже выстраивался хор для декламации вступительных стихов. Луш сел поудобнее – так, чтобы видеть и сцену, и прекрасную незнакомку, и стал слушать пролог. Две равно уважаемых семьи в каком-то приморском городе… Хорошо, что в театре наконец-то появилось что-то современное, а то уже нет ни сил, ни интереса внимать античным стонам и завываниям. Кому вообще сдалась эта Античность?
Спустя четверть часа Луш понял, что засыпать на спектакле ему не придется. То ли кто-то помогал Дрегилю, то ли в нем проснулись скрытые таланты, но на этот раз он превзошел сам себя и в построении сюжета, и в звучании стиха. В трагедии не было ни капли привычной аальхарнской театральной напыщенности: влюбленные подростки из двух враждующих семей были правдивы и естественны, и их первая, детская любовь была той самой настоящей любовью, о которой говорят все, но мало кто испытал. Глядя на главную героиню, Юлету, Луш вдруг поймал себя на мысли, что она очень похожа на покойную фаворитку Торна – та же порывистость в движениях, та же гибкость, тот же абрис тонкого профиля на фоне золотой бутафорской луны в сцене на балконе. Луш машинально потер запястье – кто бы подумал, что мелкая стерва так кусается…
В любом случае, она выполнила возложенную на нее задачу. Да и ребята повеселились, отвели душу. Луш нахмурился, снова вернувшись мыслями к событиям прошлой седмицы, когда неизвестный убийца расправился с командиром личного охранного отряда государя. Игнат Обрешок был лихим воякой и не дал бы себя в обиду, вот только нападавшие – Луш был уверен в том, что в одиночку с Обрешком бы не совладали – расправились с ним люто, спустив кожу со спины и повесив на собственных кишках неподалеку от Гервельта. Ребята из Тайного кабинета, те еще лихачи и головорезы, носом землю рыли, чтоб добраться до убийц, но пока не раскопали ничего, что могло бы успокоить владыку.
Тем временем юные влюбленные наконец-то смогли поцеловать друг друга, и герольды возвестили о начале антракта. С тяжелым шорохом опустился занавес, и зрители зашевелились, словно пробуждались от волшебного сна. Луш увидел, что прекрасная незнакомка что-то шепнула на ухо Торну и встала. Тот невозмутимо кивнул и в очередной раз стал читать программу, словно за время первого акта там могло появиться нечто новое. Луш крякнул и тоже поднялся с кресла.
– Пойду-ка я, душа моя, прогуляюсь, отдам дань приличиям, – сказал он, – а ты пока кевеи попроси принести.
Гвель кивнула и хмуро поманила распорядителя. Бриллианты и пошитое по последней моде платье очаровательной спутницы декана привлекли всеобщее внимание, и зрители в основном смотрели на нее, а не на государыню. Гадкая, гадкая девка! Змея подколодная!
Луш спустился в зал приемов при театре, где все тотчас же дружно согнулись в поклонах, и, подхватив с подноса одного из слуг бокал вина и коротко приветствуя знакомых, пошел по залу, высматривая среди зрителей чудесную незнакомку. Кто же она? Осанкой и манерами напоминает дворянку, такое не подделаешь – это достигается только воспитанием с детства, но тогда почему она не была представлена ко двору? Луш терялся в догадках и в конце концов просто наткнулся на девушку со своей обычной неуклюжестью. Та кушала фруктовое мороженое, с мягкой улыбкой поглядывая по сторонам: видно было, что ей все здесь в диковинку и она невероятно счастлива.
– Ах! – воскликнула красавица и тотчас же сделала реверанс. – Простите меня, пожалуйста, государь, я не нарочно.
Глаза у нее оказались удивительного цвета густого темного меда. И голос у нее был как мед – мягкий, бархатный, чарующий. Маленький бриллиант чистейшей воды, подвешенный на золотую цепочку, утопал в таинственной глубине корсажа и словно подмигивал оттуда. Луш небрежно смахнул каплю мороженого, упавшую на его парадный камзол, и сказал:
– Это я виноват. Звезда поманила меня, и я кинулся к ней, не разбирая дороги.
Девушка улыбнулась снова и бесхитростно отступила в сторону.
– Сир, тогда я не вправе преграждать вам путь.
Какая же она славная, подумал Луш с тем умилением, которого за ним не водилось уже лет двадцать, и произнес:
– Вы, звезда моя, не только прекрасны, но и скромны. Как вас зовут? Почему я раньше не встречал вас во дворце?
– Софья Стер, ваше величество, – ответила девушка и сделала еще один реверанс, при виде которого у дворцового наставника изящных манер приключилось бы разлитие желчи от зависти. – А во дворце вы меня не встречали потому, что я сирота и не имею права по бедности быть представленной ко двору.
– Бедность не порок, – Луш предложил Софье руку, и она покорно взяла его под локоть. Вдвоем они неторопливо побрели по залу, и зрители спектакля наверняка уже начали шептаться о том, что его величество нашел фаворитку, и это при молодой жене. – Какое-то варварство, надо будет исправить. Знаете, через две седмицы во дворце будет карнавал, и я настаиваю на том, чтобы вы обязательно его посетили. Вы любите танцы?
Софья пожала плечами:
– Не знаю, ваше величество. Мне не приходилось бывать на балах, – она смущенно вздохнула и опустила глаза. – Если его неусыпность не будет против, то я с удовольствием приду на праздник.
Ну конечно. Его неусыпность. Пусть сидит себе да пьянствует со своими ведьмами, его мнения вообще не спросят. А девушка-то истинное чудо. Дух небесный, ни больше ни меньше.
Из зала донеслись призывные звуки труб, объявлявших о начале второй части спектакля. Софья вздрогнула и отняла руку.
– Всего доброго, ваше величество, – сказала она, отступая. – Благодарю вас за вашу доброту.
И убежала, словно сказочная Замарашка с бала, оставив своего спутника размышлять в одиночестве о тайнах женской красоты. Луш вздохнул и отправился в зрительный зал.
Возле входа в ложу он услышал голоса, в одном из которых узнал супругу, и надо сказать, Гвель едва ли не открыто с кем-то кокетничала. Луш остановился за складкой занавески и стал слушать, представляя, насколько велик будет конфуз, если его присутствие обнаружат в подобной щекотливой ситуации.
– А вы сказочно щедры с вашей подругой. Такие украшения я видела только на женах сулифатских шейхов, и то они носят их не во всякий день.
Луш успокоился. Кто о чем, а Гвель о побрякушках. Забыла уже, дрянь жадная, как ее пинками по полу валяли. А вот чего ради Торн сюда забрался? Какой выгоды ищет?
– Право, ваше высочество, украшения – дело наживное. Перед вашей прелестью меркнут все алмазы мира, – откликнулся декан. Мягко стелет, да как бы не пришлось жестко спать, подумал Луш. – Впрочем, если вам интересны эти камни, то я пришлю ко двору своего сулифатского поставщика. И не волнуйтесь о цене, все, выбранное вами, станет моим скромным подарком.
Луш слегка отодвинул занавеску и заглянул в ложу. В этот момент Гвель взвизгнула от восторга, словно деревенская девчонка, и благодарно стиснула руку Торна.
– Правда? – воскликнула она. – Ваша неусыпность, вы самый галантный кавалер!
– Что вы, это мелочи, – небрежно произнес Торн и встал с кресла. Герольды трубили второй сигнал перед возобновлением представления.

* * *

Домой – а Софья уже привыкла называть особняк на площади Звезд своим домом – они добрались по отдельности. Войдя и закрыв дверь, Софья увидела на вешалке знакомый плащ и окликнула:
– Шани, вы дома?
– Дома, дома, – ответили из гостиной. – Проходи.
Софья быстро сняла плащ и прошла в гостиную. Шани сидел у камина и делал какие-то пометки в очередной стопке бумажных листов. Софья вспомнила, как три месяца назад, только-только попав в этот дом и обустраиваясь на новом месте, наткнулась на рукопись «Ромуша и Юлеты», сплошь исчерканную алыми чернилами. По большому счету, трагедию пришлось переписать заново, продираясь сквозь бездарность драматурга к тому, что сегодня было представлено перед зрителями.
Люди плакали и не стеснялись своих слез. Какой-то пехотный капитан, искренне рыдавший и не видевший в этом ничего постыдного, вдруг заорал во всю глотку: «Не пей яд, дурак! Она жива!» – и кинулся было на сцену спасать влюбленных от неминуемой гибели. Софья плакала тоже: она почему-то с самого начала была уверена, что у пьесы не будет счастливого конца. Настолько сильная любовь просто обязана была оборваться на взлете.
А Шани тогда забрал у нее рукопись и попросил больше ее не трогать. Очень спокойно попросил, но Софья ощутила холодок по позвоночнику. Заступник с ней, с этой исчерканной пьесой, не больно-то и хотелось…
– Как там государь поживает? – осведомился Шани.
Софья села в кресло напротив и ответила:
– Пригласил меня на карнавал. Мило, правда?
Шани усмехнулся. Софья подумала, что когда ведьмы видят эту ухмылку, кривую и нервную, то они дружным хором начинают признаваться во всем, что сделали и чего не сделали. Она бы точно призналась.
– А ее величеству понравились твои бриллианты. Я обещал ей подарить в точности такие же.
– Все идет по плану? – уточнила она на всякий случай, глядя в камин, где пламя жадно глодало поленья. В этом году лето в Аальхарне выдалось дождливым и холодным, печи приходилось топить каждый день, но Софья все равно просыпалась под утро от того, что вконец замерзала.
– Да, – ответил Шани и вынул из внутреннего кармана камзола пузырек с темно-коричневой жидкостью. – Тебе страшно, Софья?
Она пожала плечами. Маленький пузырек, привезенный от ведьмы, пугал и завораживал; Софья опустила лицо на ладони и некоторое время сидела так, не шевелясь. Когда она подняла голову, то Шани уже успел убрать отраву назад.
– Не знаю, – сказала Софья. – Если бы вы не были так ко мне добры, то, наверное, я бы боялась. Ужасно боялась, – она помолчала и призналась: – Я ведь трусиха жуткая.
Шани улыбнулся и, протянув руку, ласково дотронулся до ее запястья. Софью словно волной обдало – после возвращения из Залесья, за два с лишним месяца, что она прожила под одной крышей с деканом инквизиции, это был первый сколь-нибудь человеческий жест – естественный и пугающий в своей естественности.
– Ты очень смелая девушка, Соня, – сказал он. Когда Софья впервые услышала это слово, то восприняла его как некое ругательство: ее уменьшительное имя звучало как Софа или Сока. Но потом она привыкла, что ее так называют, и даже стала видеть в нем нечто домашнее. – Я бы на твоем месте боялся.
– Не знаю, – повторила Софья. – Вы ведь сказали, что мне нечего бояться.
– И ты поверила?
– Да, – просто ответила Софья. – Всем сердцем.
Шани убрал руку и несколько долгих минут смотрел на огонь. А ведь когда-то ему тоже поверили – и ничем хорошим это не кончилось.

– Как же так вышло, что генерал тебя не нашел? 
Это были первые слова, с которыми Шани обратился к Софье с утра. Несколько часов назад они покинули заимку Худрун, и теперь в бархатном мешочке на груди инквизитора лежало несколько плотно запечатанных пузырьков с таинственным темным содержимым. Выражение лица Шани сейчас было усталым и каким-то брезгливым, что ли; Софья избегала на него смотреть. 
– Его отвлекли приятели, – с готовностью откликнулась Софья. – Поймали возле двери в мою комнату и налили вина. Он выпил и упал, а утром вообще не вспомнил, что искал кого-то. 
– Понятно. 
Тропа, по которой они ехали, постепенно становилась обычной лесной дорогой, которой пользуются жители окрестных деревень. Тогулей, приколоченных к стволам деревьев, больше не попадалось. Лошадка Софьи так и норовила вырваться вперед; Софье хотелось плакать. Когда Шани забирал у Худрун зелья, то мрачно поинтересовался: 
«И зачем надо было добавлять семена макуши?» 
Ведьма усмехнулась и, уперев руки в бока, лукаво посмотрела на инквизитора. В ее глазах вспыхнули желтые азартные огоньки. 
«Во-первых, кто из нас лекарник? Во-вторых, если тебе полегчало, то чем ты недоволен? А в-третьих, если учуял макушь, то зачем пил?» 

– Спишь, боец?
Софья встрепенулась. Надо же, утонула в воспоминаниях…
– Нет, не сплю, – ответила она. – Так, задумалась о сегодняшней пьесе. Знаете, Шани, это было что-то невероятное. Словно Заступник обнял.
Шани усмехнулся, но улыбка вышла печальной.
– У всех нас есть большая больная любовь, – откликнулся он, словно говорил сам с собой, а не обращался к Софье. – И о ней мы пишем грустные стихи, напиваемся осенними вечерами, набиваем татуировки на груди, – он вздохнул и добавил: – Любовь, которая сделала нас теми, кто мы есть. А Дрегиль все-таки бездарь.
Софья хотела было с этим поспорить, но тут в дверь постучали. Слуги уже разошлись спать, поэтому Шани со вздохом поднялся с кресла и отправился открывать сам. В дом проник прохладный воздух позднего лета с запахом дождя и городского дыма, и Софья, обернувшись, увидела Алека и радостно воскликнула:
– Вы вернулись!
Молодой человек взглянул на нее и смущенно ответил:
– Вернулся, и даже с добычей.
Софья нахмурилась. Добыча означала то, что сейчас возле входа в особняк стоит закрытая карета, в которой кто-то мычит и возится. Самый натуральный разбойный промысел – и кто бы мог подумать, что сам декан инквизиции его покрывает! Впрочем, Алек не был похож на бандита, даже на благородного Ровуша Гутту, про которого издавна рассказывали залесские легенды. За годы своих злоключений Софья научилась разбираться в людях достаточно хорошо для того, чтобы понять: Алек не так прост, у Алека тяжкий груз на сердце, и он, в точности так же, как и сама Софья, заключил с деканом Торном договор, исполнение которого как раз и предусматривает эту «добычу».
– Кто именно? – осведомился Шани.
Алек распустил шнурки на вороте плаща и ответил:
– Фрол Петрик, второй капитан. Обрешок тогда назвал его сразу. Наставник, позволите отдышаться пару минут? Я сегодня вымотался, как вол на пашне.
– Проходи, конечно, – кивнул Шани. Он выглядел довольным. Очень довольным.
Алек прошел в зал и опустился в кресло с такой осторожностью, словно боялся замарать дорогую ткань. Поимка Петрика явно стоила ему немалых усилий.
Софье нравилось на него смотреть. Пусть Алек был не слишком хорош собой: типичная аальхарнская внешность, светлые волосы и довольно заурядные черты лица, – но было в нем нечто, говорящее о значительной внутренней силе, и эта сила делала парня очень и очень привлекательным. Софье нравилось на него смотреть. Просто нравилось. Иногда она даже начинала представлять, что было бы, обрати и он на нее внимание, но быстро обрывала эти мысли, краснея от стыда.
– Я его спеленал как следует, – сказал Алек. Шани взял с каминной полки темную полупустую бутыль и протянул гостю. Софья подумала было, что это вино, но Алек вытянул пробку, и по комнате поплыл терпкий запах северных трав. Софья знала, что это зелье для восстановления сил варят аптекари-ведуны на окраинах столицы, по специальной лицензии инквизиции – несмотря на это, доносы на них поступают с завидной регулярностью. Отпив из бутылки несколько глотков, Алек отер губы и продолжал: – Сейчас надо прикинуть, куда его потом везти. Пуща после Обрешка для нас закрыта. Там, говорят, чуть ли не под каждым кустом по охранцу.
– Хороши они после драки кулаками махать, – откликнулся Шани. – А что Влас говорит?
Софья подозревала, что Власом зовут того фартового мужика с золотыми перстнями на толстых пальцах, который заходил в особняк с черного хода и приносил раритетные книги – вплоть до золотистых свитков в тонких деревянных тубусах, которые были написаны за много лет до появления на земле Заступника. Фартовый неизменно кланялся Софье, но не говорил ей ни слова и старался не смотреть в глаза.
– А Власа я не спрашивал, – сказал Алек. – Но думаю, он бы предложил какой-нибудь из домов под снос.
– Не предложил бы, – негромко сказала Софья. Шани и Алек посмотрели на нее с одинаково изумленными лицами, и она закончила: – В таких местах толчется гораздо больше случайного народа, чем вы полагаете. А я думаю, что свидетелей вам не нужно.
– Умная девица, – с уважением произнес Алек.
Шани усмехнулся и довольно ответил:
– Других не держим.

* * *

Когда Петрика выволокли из кареты и за шиворот потащили куда-то по мокрой траве, он уже понял, что его песенка спета. Те, кто волочил второго капитана по лужам, нисколько не напоминали призрак Хельги Равушки – человек в неприметном сером плаще, который встретил капитана в подворотне возле кабачка «Луна и Крыса», оказался очень приличным бойцом.
Плохой бы с Петриком не справился.
Мешок, надетый на голову, стянули, и сперва Петрик не видел ничего, кроме тьмы. Потом во тьму пришли цвета и звуки: шел дождь, перед стоящим на коленях капитаном плескалась вода, и в ней отражались стремительно летящие тучи и полная луна, что мелькала среди них. Чуть поодаль всхрапывали лошади, тревожно переступая с ноги на ногу. Пахло хвоей и чем-то еще, кислым и очень знакомым, тем, что Петрик обонял не раз. Вскоре он понял, что это запах страха. Его собственного страха. Да что там – капитан был насмерть перепуган, до дрожи в коленях.
– Подними его, Алек, – отдавший приказ мужской голос прозвучал надтреснуто и смертельно устало. Петрика вздернули за воротник и поставили на ноги. Всмотревшись в темную высокую фигуру, он охнул и произнес:
– Ваша неусыпность… Это вы?
– Это я, – ответил Шани Торн. – И у меня есть к тебе несколько вопросов.
– У нас, – хрипло добавили сзади, и Петрика развернули направо – он увидел одиноко стоящее дерево, мертвое, должно быть погубленное молнией и огнем. Одна из ветвей была выброшена вперед, словно протянутая в молении рука, и на этой ветке болталась петля с затейливо завязанным узлом.
Петрик сдавленно вскрикнул и почувствовал, как по ноге потекла горячая струйка. Страх сыграл с капитаном злую шутку, моментально превратив бывалого вояку в манную кашу.
– Твой покойный командир сказал, что именно ты доставил Хельгу Равушку в загородный дворец его величества. Это верно?
– Верно, верно, – залепетал Петрик. В мире ничего не осталось, кроме петли, которую трепало ветром. Он чувствовал, как в горле поднимается страшный тяжелый ком, словно петля уже обхватила его шею и затягивается с томительной обморочной медлительностью. – Я привез ее во дворец и отвел в Красный зал. Я выполнял приказ! – визгливо вскрикнул он. – Я солдат! Это мой долг – выполнять приказы!
– Ублюдок, – прошипели сзади, и Петрик услышал тонкий свист – с таким пронзительным звуком выходит из рукояти выдвижное лезвие. Свист повторился, и капитан почувствовал дуновение ветра и капли дождя на обнажившейся спине. Несколькими движениями с него срезали камзол и рубаху, и, вспомнив о судьбе своего командира, Петрик понял, что сейчас с него примутся срезать и кожу. – Каков ублюдок. А насиловать ее тебе тоже приказали?
Голос был по-молодому звонкий, и в нем сквозила лютая ненависть. Просто исключительная.
– Нет, – выдохнул Петрик. – Нет. Это был не приказ… Это был подарок. Принц Луш сказал, что дарит нам ее, чтобы мы отдохнули после службы…
– И вы отдохнули, – негромко произнес Торн. Не злобно, не сердито – просто констатировал факт без всяких эмоций.
Петрик вспомнил, как тогда отдыхал его отряд, как девушка плакала и кусала губы, чтобы не кричать от страха, стыда и боли, как потом об ее грудь тушили самокрутки из бодрящей травы… Петрик вспомнил и решил не отвечать.
– Твой командир сказал, что именно ты снял с нее цепочку с кругом и кольцом, – продолжал Торн. Петрик кивнул:
– Да, я… снял.
Тучи улетали на север, и освобожденная луна озарила лес бледным мертвым светом. Дождь прекратился, но ветер по-прежнему игриво трепал и дергал петлю, и Петрик не мог отвести от нее глаз.
– Зачем?
– Ну как зачем. Шлюхи ведь их не носят. Кругов Заступника им не полагается.
Свист лезвия повторился, и Петрик заорал во всю глотку. Его обожгло болью от лопатки до лопатки, и по спине потекла кровь. Это моя кровь, подумал Петрик, не переставая верещать, это меня сейчас свежуют, как свинью. Меня, Фрола Петрика, капитана охранного отряда его величества. Этого просто не могло быть – но это было.
– Она не была шлюхой, – сказал второй – тот, которого декан инквизиции назвал Алеком, и предложил: – Наставник, вы лучше подождите меня в карете. Я постараюсь побыстрее.
– Да не спеши, – откликнулся декан все с тем же стылым равнодушием мертвеца. – Служенье муз не терпит суеты.
Петрик услышал удаляющиеся шаги. Потом хлопнула дверца – видимо, Торн сел в карету. Рука невидимого Алека похлопала Петрика по окровавленной спине, и лезвие снова принялось за работу.

Глава 14
Карнавал

Спустя две седмицы все охранцы Луша, которые терзали Хельгу Равушку, были мертвы. Их, изуродованных и повешенных, находили в самых разных местах: на окраинах столицы в домах, отведенных под снос, в парках, а последнего, Вертуша-младшего, обнаружила государыня Гвель под окнами своей опочивальни, и ее вопли и слезы перебудили весь дворец. Уголовное судопроизводство Аальхарна причисляло висельников к самоубийцам – поэтому семерым мертвым охранцам было отказано даже в достойном погребении: под плач детей и вдов их закопали в общей яме за воротами кладбища. Следователи сбились с ног в поисках убийцы или убийц, но вполне предсказуемо ничего не обнаружили. Преступник отлично умел заметать следы.
После похорон Вертуша-младшего Луш внезапно оставил столицу и уехал в Гервельт, где, запершись в своих покоях, напился до зеленых кизляков, решительно превзойдя свои прежние достижения на этом поприще. Ему было страшно. Луш прекрасно понимал, кто стоит за этими смертями, но несмотря на это он не мог предъявить Торну никаких официальных обвинений в убийствах. Это означало бы собственное признание его величества в смерти девчонки.
После того как Фрола Петрика сняли с дерева в загородном парке, Луш установил за деканом инквизиции неусыпный негласный надзор. Естественно, следившие не обнаружили ровным счетом ничего предосудительного: ночи, когда охранцы Луша умирали один за одним, господин декан проводил в объятиях своей новой пассии, имея превосходное алиби. Единственное, что насторожило государя при прочтении отчетов, был тот факт, что после убийства Вертуша-младшего Торн снял со своего счета довольно значительную сумму золотом, однако сам по себе этот факт ничего не значил. Господин захотел порадовать фаворитку очередным камешком, мало ли…
Камешек как раз и обнаружился – лебединую шею Софьи Стер украсил кулон с изумрудом размером с куриное яйцо. Когда государыня Гвель увидела декана со спутницей на карнавале, то по изменившемуся выражению ее лица Луш понял, что у супруги опять случится разлитие желчи от досады. А завидовать в самом деле было чему – украшение на шее девушки оказалось просто шикарным. Впрочем, стоимость камня Луш прикинул уже постфактум, когда поздней ночью готовился ко сну в своих покоях. А пока что он стоял в центре пышно украшенного зала и смотрел сквозь прорези маски на гостей. Каких только личин тут не было! Духи небесные едва не парили над паркетом на огромных белоснежных крыльях, морские девы в разноцветных рыболовных сетях кокетничали с языческими воинами в высоких шлемах, а из-за обилия цветов, тропических птиц и диких животных вообще было не протолкнуться. Среди роскоши карнавала Софья – без маски, в изящном, но простом платье – казалась самим воплощением искренности, чистоты и правды. Луш откровенно ею любовался – так не могут оторвать глаз от произведений гения, так смотрят на цветущее весеннее дерево после долгой холодной зимы, думая одновременно обо всем и ни о чем, не говоря ни слова и понимая всей душой: как хорошо, что я еще не умер, как хорошо, что я до этого дожил.
Луш никогда не испытывал никаких романтических чувств. Натура ли была такова или воспитание, но он оставался холоден ко всем тем эмоциям, что так красочно описывают поэты, и в юности, когда все переболевают восторженной любовной лихорадкой, не получил иммунитета от этой болезни. Даже к собственной супруге он никогда не испытывал ничего даже близко похожего на пылкую и страстную любовь. В один прекрасный день отец сказал, что пора жениться, и назвал имя Гвели, девушки из благородного древнего рода, жених и невеста обменялись портретами и парой любовных писем, наскоро состряпанных по шаблону и с грамматическими ошибками, и довольно, пора венчаться. Все строго и спокойно, по старинному брачному обычаю, все как у людей. Теперь же собственный благоговейный трепет почти пугал его – Лушу казалось, что если он подойдет к этой девушке, дотронется до нее, возьмет за руку, не говоря уже о большем, то у него просто остановится сердце.
Он как никто другой имел все права на эту красоту. Государю великой державы не принято отказывать ни в коем случае – да он и не сделал бы с ней ничего дурного. Разве садовник, холя и лелея драгоценную розу, думает о том, как сломать ей стебель или оборвать лепестки? Ни в коем случае. Поэтому Луш испытывал значительный моральный дискомфорт, глядя, как его розой владеет – другой. Государь люто ненавидел декана инквизиции, и у него в душе все переворачивалось и кипело от гнева, когда проклятый Торн с полным на то правом брал Софью за руку, обнимал ее в танце, что-то небрежно говорил, а девушка слушала, кивала и улыбалась той тихой особенной улыбкой, что словно озаряла ее лицо теплым ласковым светом. Это ненадолго, думал Луш, с усилием отводя взгляд от Софьи и раскланиваясь с многочисленными настырными придворными, которые его совершенно не интересовали. В его душе пробудилась темная уверенность в том, что нужно просто наложить лапу и прорычать: мое! – и чудесная роза будет расти в его саду.
Пока государь размышлял о том, как бы спровадить Торна с карнавала куда подальше, окаянный декан что-то сказал Софье на ухо и оставил ее развлекаться в одиночестве, с твердой уверенностью двинувшись в сторону столов, накрытых для фуршета. Луш пылко возблагодарил Заступника – вин было выставлено предостаточно, значит, декан, истинный поклонник выпивки на дармовщинку, на своих ногах оттуда не уйдет, и, выждав некоторое время для приличия, направился к девушке. Софья тем временем успела выскользнуть из бального зала на лестницу и с искренним интересом рассматривала мраморные статуи античных богов и героев, которые во множестве украшали коридор и лестничные площадки.
– Звезда снова освещает мой вечер? – произнес Луш.
Софья встрепенулась и сделала реверанс. Было видно, что девушка смущена вниманием со стороны его величества.
– Добрый вечер, сир, – негромко промолвила она, не поднимая на него глаз.
Луш подошел ближе и ощутил ее запах – очень тонкие и дорогие духи, сквозь которые едва уловимо пробивался теплый аромат ее кожи.
– Как вам нравится во дворце? – спросил Луш.
Софья улыбнулась и осмелилась, наконец, посмотреть ему в лицо. Удивительные медовые глаза смотрели ласково и доброжелательно.
– Тут очень красиво, ваше величество, – сказала она с нескрываемой радостью ребенка, попавшего в лавку со сладостями. – Картины просто изумительные. И статуи… Я раньше видела статуи только в церкви, но там не такие.
Ну еще бы там были такие, мысленно хмыкнул Луш, рассматривая вместе с Софьей колоссальную скульптуру Всепобеждающего духа. Статуя производила впечатление живой – казалось, крылатый посланник Заступника вот-вот сорвется с пьедестала и обрушит гнев Небес на головы несчастных грешников. Софья рассматривала его с благоговейным страхом. Удивительно, думал Луш: она жила на соседней улице, гнусный инквизитор просто пошел и купил ее. А я и не знал, что она есть. И не заметил бы ее, встреться мы на улице.
– А вы любите цветы, Софья? – осведомился Луш.
Девушка кивнула и радостно ответила:
– Очень люблю, ваше величество. Но, к сожалению, они уже отцветают. А так жалко!
Лето в Аальхарне было недолгим, и местные цветы постепенно увядали, грустно склоняя головы к траве. Луш довольно улыбнулся и взял девушку под руку – Софья вздрогнула от неожиданности, но руки не отняла.
– Тогда вам стоит побывать во дворцовой оранжерее, – произнес государь и повлек Софью к лестнице.

* * *

Успев за два часа карнавала устать от шума и пестроты масок, Гвель присела на кресло в той части зала, которая традиционно отводилась для отдыха монарших особ, и принялась приводить в порядок макияж, который, впрочем, нисколько не нуждался в коррекции. Настроения развлекаться и веселиться не было. Никакого. Гвель чувствовала, что сейчас расплачется. Фрейлины, которые при ее появлении заговорили было о театре и нашумевшей трагедии Дрегиля, дружно умолкли, повинуясь нервному мановению кисточки для пудры в руке госпожи.
И все ведь смотрят на эту гадкую девчонку! Даже старики министры, из которых еще в прошлом веке песок сыпался, глазок своих масленых с нее не сводят, что уж говорить о молодежи! Гвель шмыгнула носом и энергично плюнула в коробочку с тушью для ресниц, представляя, что плюет в физиономию этой девки. Так ей, так! Сперва бриллианты, а затем изумруд. И какой изумруд! Такого даже языческие государи не носили, а они-то знали толк в драгоценностях. Кому нужны эти жалкие камешки, которые сейчас украшают шею и руки государыни? Никто на них не смотрит, никто ее не видит, никому она не нужна – даже собственному мужу, который уже куда-то удрал под шумок. Наверняка напивается с кем-нибудь из старых приятелей, а до жены ему и дела нет.
– Ваше величество, добрый вечер.
Гвель оторвалась от своего зеркальца и увидела декана Торна. Ну надо же, трезвый. Кто бы мог подумать! Вроде совсем недавно все кабаки в столице обошел – а еще лицо высокого звания! – а сейчас только поглядите, благородный кавалер.
– А я на вас обижена, господин декан, – без обиняков сообщила Гвель и отвернулась.
Фрейлины вспорхнули со своих мест, словно стайка пестрых экзотических птичек, и исчезли, оставив владычицу вдвоем с собеседником. Шани присел рядом на банкетку и осведомился:
– Чем же я успел заслужить вашу немилость?
Гвель презрительно усмехнулась.
– Тем, что ваша дама носит неподобающие ее статусу украшения. В конце концов, это неприлично. Где вы ее откопали, эту… – Гвель сделала паузу, пытаясь подобрать словечко похлеще, но в итоге произнесла просто: – Кокетку?
Шани невозмутимо пожал плечами.
– Да там же, где и все откапывают, ваше величество. У Яравны.
Гвель задохнулась от гнева. Какая-то продажная девка, которая живет по желтому билету, какая-то жалкая лоретка – и щеголяет при дворе! В таких украшениях! Нет, надо снова звать лекарника: похоже, у нее опять будет разлитие желчи, но на сей раз от ярости и гнева.
– Вы беспардонный наглец, каких белый свет не видывал! – воскликнула Гвель. – Вы… вы негодяй! Вы бессовестный бесстыдник! Привели во дворец свою куртизанку! Где ваша совесть, в конце концов? Вспомните, какой пост вы занимаете!
Шани понимающе усмехнулся и взял Гвель за руку – крепко и уверенно, словно имел на это полное право. Гвель захотела было вырвать руку из его твердых сухих ладоней, но подумала – и не стала. Слишком уж властным было прикосновение.
– Госпожа моя, ну разве к лицу вам такая зависть? – негромко спросил Шани. – Вам, главной звезде на нашем небосклоне, стоит ли завидовать случайному метеору, который погаснет через несколько мгновений, и никто о нем не вспомнит? Подумаешь, какие-то украшения. Вы и сами прекрасно понимаете, что это мелочи.
– Мелочи? – воскликнула Гвель и нервно принялась обмахиваться пушистым веером из белых перьев. – Ну знаете!
– Знаю, – кивнул Шани. Его холодная уверенность почему-то успокаивала Гвель и одновременно внушала ей какое-то странное, незнакомое чувство – словно ее подхватило ураганом и несет неведомо куда, но от этого не страшно и не больно, а тепло и сладко. – Если я надену этот изумруд на пса, то разве вы сочтете собаку соперницей? А моя нынешняя подруга рядом с вами даже меньше, чем собака.
Гвель кокетливо улыбнулась, и нервные движения ее веера стали более спокойными и плавными.
– Что ж, ваша неусыпность, вы очень убедительны, – промолвила она ласково и добавила: – Пожалуй, я вам поверю.
– Замечательно, – откликнулся Шани. – Мне слишком тяжело быть у вас в опале, – он осмотрелся, что-то быстро прикидывая, и спросил: – А как вы отнесетесь к тому, чтобы мы сейчас покинули весь этот шум и отправились прогуляться… ну, скажем, в оранжерею?

* * *

Домой они снова добирались по отдельности, но Софья почти заснула, когда внизу хлопнула дверь, и голос камердинера сонно забубнил, докладывая о том, что случилось днем. Выбравшись из постели и быстро накинув халат, Софья выскользнула из спальни и вышла на лестницу. Камердинер помогал хозяину дома снять плащ и уличную обувь и обстоятельно толковал о том, что на углу поставили нового будочника, ужин уже поставили разогревать, а из Квета Запольского пару часов назад пришло толстенное письмо от некоего Алека Вучича.
– Добрый вечер, – сказала Софья.
Шани поднял голову и взглянул на девушку.
– А, ты уже здесь? – спросил он. – Не думал, что его величество отпустит тебя так рано.
– Что вы, – усмехнулась Софья и стала спускаться по лестнице. Камердинер уже шустро растапливал камин в гостиной, что-то негромко напевая себе под нос. Шани выписал этого деятельного маленького человечка с севера, с податных земель Шаавхази: ведь прежний домоправитель педантично доносил о каждом слове и звуке в доме. Впрочем, Шани сперва начал выдавать при нем заведомо ложную информацию, а потом и вовсе прогнал с места. – Он бы ни за что меня не отпустил, но я услышала шорох в розовых кустах и подняла плач. Дескать, тут кто-то есть, и честь моя навеки погублена.
– Слышал-слышал, – кивнул Шани, проходя в гостиную и на ходу распечатывая письмо от Алека. Его часть договора была выполнена, несколько дней назад Алек покинул столицу, с тем чтобы обосноваться в Квете – небольшом, но уютном городке, где на его новое имя уже был куплен дом. Узнав о том, что Алек уехал навсегда, и они больше не увидятся, Софья испытала неожиданную тихую печаль. Ей даже захотелось попросить, чтобы декан тоже отправил ее в Квет – после того как все закончится, и она, наконец, получит обещанную свободу и новое имя.
– Это ведь вы шумели? – осведомилась Софья, усаживаясь в кресло.
Камердинер уже нес чашки с дымящейся ароматной кевеей. Шани невозмутимо пожал плечами и ответил:
– Что ты, как можно. Я был тих, как рыба в пруду. Это ее величество не сдержалась.
– То есть вы?.. – Софья едва не рассмеялась в голос.
– То есть да, – с деланой мрачностью ответил Шани, отпивая кевею из чашки и нетерпеливым жестом отсылая камердинера прочь. Когда тот удалился, Шани закончил фразу: – Мне всегда приходится делать самую грязную работу, но я привык и не жалуюсь. Каждому свое. Кому пышки есть, кому королеву любить.
Впервые за много недель Софья вдруг почувствовала необыкновенную легкость. План, открытый ей несколько месяцев тому назад, выглядел совершенно невероятным, и Софья готова была поставить голову против разбитого горшка, что у хитроумного декана инквизиции ничего не получится. Однако сегодня основная часть замысла воплотилась в жизнь, причем без особого труда и умственного напряжения со стороны Софьи, и все оказалось гораздо проще, чем она предполагала. Видимо, в самом деле, миром правит похоть – повидавшая жизнь именно с этой стороны, Яравна знала, о чем толкует.
– Я не ожидала, что будет настолько легко, – сказала Софья. – Все прошло, как вы и предполагали.
– Когда ты снова встречаешься с его величеством? – осведомился Шани.
– Через два дня. Как мы с вами и договорились. Я упиралась, ломалась, говорила, что он меня не щадит и погубит.
– А то, что я тебя отколочу, сказала?
Софья кивнула и расхохоталась, вспомнив реакцию государя, который пообещал утопить мерзавца Торна в реке, потом руки отрубить, чтоб неповадно было, а потом снова утопить. Будет наука.
– Сказала. Все идет по плану?
– Так точно, – улыбнулся Шани, но сиреневый взгляд оставался сосредоточенным и твердым. Софья отвернулась, пытаясь скрыть улыбку и смотреть посерьезнее. Ей вдруг подумалось, что именно сегодня, сейчас, на волне эйфории от выигранного сражения, можно, наконец, спросить, для чего все это.
– Шани… – окликнула она. – Можно задать вам вопрос?
– Разумеется, – ответил он, складывая уже прочитанное письмо и убирая обратно в конверт.
– Вы только не сердитесь, пожалуйста, но мне правда надо знать, – сказала Софья и поняла, что такая вводная только портит дело, и выпалила: – Зачем вы хотите отомстить государю?
Некоторое время Шани молчал, погрузившись в свои мысли и будто бы не расслышав вопроса. В конце концов, Софья начала молиться, чтобы он и в самом деле не расслышал ее жалкого лепета, – очень уж неприятным и мрачным стало выражение его усталого закаменевшего лица. Софья своим неудачным вопросом словно бы ковырнула старую, никак не заживающую рану.
– Вместе со своим охранным отрядом он изнасиловал и убил мою жену, – наконец откликнулся Шани.
Софья коротко ахнула и тотчас же зажала рот ладонями – от внезапно пронзившей жалости и сочувствия к чужому горю ей захотелось заплакать. – С охранцами расправился Алек, а государя взял на себя я. Как видишь, это самая заурядная кровная месть. Как у южных народов.
По щеке Софьи сбежала слезинка, затем вторая. Шани равнодушно смотрел на огонь в камине – так спокойно и недвижно мог бы сидеть мертвец, у которого давным-давно все опустело и сгорело в душе, и только воля, что сильнее и боли, и смерти, заставляет его двигаться вперед.
– Шани, мне очень жаль, – выдохнула Софья. – Простите меня, пожалуйста, я не думала…
– Ничего, – произнес он почти невозмутимо. – В конце концов, ты имеешь право знать, почему водишь государя за нос по моей указке. Где вы договорились встретиться?
– В Западном парке, – ответила Софья. Кстати говоря, местечко было то еще: сначала чистый и ухоженный, с маленькими аккуратными фонтанами, статуями и посыпанными белым песком дорожками, парк постепенно переходил в самый настоящий лес, в котором водились и лисы, и зайцы. Туда частенько наведывались любители поохотиться, не платя ловчего налога, потому что официально парк лесом не считался. Медоедов там, по счастью, пока не водилось. Предлагая это место для приватной встречи, Шани был почти уверен в том, что Луш откажется, ведь именно там нашли повешенного Петрика. Но у государя, судя по всему, не было аллергии на Западный парк, вот и хорошо. – В три часа пополудни.
– Замечательно, – кивнул Шани. – Я оставлю маячки, постарайся провести Луша именно по ним. Поляна там достаточно глухая, редко кто заходит, но волноваться тебе не о чем. Все будет в порядке.

– Не знала, что у вас есть татуировка, – с расслабленной истомой выдохнула Твель. Шани пожал плечами и принялся неторопливо завязывать шелковые белые шнурки на рубашке. 
– Никто не знал, моя госпожа, – заметил он и мимоходом вынул из прически государыни лохматый листок тропического растения, кадку с которым они безжалостно повалили четверть часа назад. Твель села и с кокетливым неудовольствием заметила: 
– Вы порвали мне нижнюю юбку. 
Шани усмехнулся и, поднявшись на ноги, протянул Твель руку, помогая встать. Вопреки опасениям, карнавальное платье нисколько не пострадало, так что ничего компрометирующего честь ее величества не нашел бы даже самый бдительный ревнитель нравственности. 
– Странно, что вы ставите в вину кавалеру его удаль, – заметил Шани. – Да и какой мужчина, увидев вашу прелесть и обаяние, устоял бы перед ними? Разве что слепой и глухой, но я-то не таков. 
Твель кокетливо улыбнулась и сказала: 
– Пора идти. Я и так отсутствовала слишком долго, пойдут разговоры… 
– Оставьте мне хотя бы надежду увидеть вас снова, – сказал Шани с такой пошлой проникновенностью, что на нее не купилась бы даже самая глупая девка из самой глухой деревни. Впрочем, государыня Твель, к его удивлению, приняла все за чистую монету и ответила: 
– Я вам оставлю не только надежду, мой друг. Мне бы очень хотелось встретиться с вами через пару дней… 

– Что за маячки? – уточнила Софья.
Шани, который тем временем уже успел задуматься о недавних событиях, встрепенулся и ответил:
– Те самые, которые я показывал тебе в лесу. Не перепутаешь.

* * *

Несмотря на то что впереди были еще целых две седмицы календарного лета, в Западном парке осень уже в полный голос заявляла о своих правах. В зеленую шевелюру деревьев постепенно вплетались красные и золотые пряди, цветы на круглых клумбах и в мраморных вазонах вспыхивали яркими пятнами, перед тем как увянуть, и листья на кленах гнулись складчатой светлой изнанкой вверх – верная примета скорых дождей. Откуда-то из глубины парка доносился задорный лай собак и призывный звук охотничьего рожка – браконьеры травили там лис. Легкая открытая коляска проехала по главной аллее, а затем свернула на одну из бесчисленных боковых дорожек и вскоре оказалась на глухой дороге, вдоль которой не было ни клумб, ни изящных скамеек. Здесь царила густая осенняя тишь, которую нарушал только легкий звон подков и фырканье лошадей. Повинуясь кучеру, дремавшему на козлах, лошади пошли тихим неторопливым шагом, и тогда изящная дама в скромном закрытом одеянии опустила капюшон своего шелкового плаща и с нетерпением проговорила:
– Я полагаю, мы не будем терять времени даром?
– Моя госпожа, любая минута рядом с вами уже сама по себе сокровище, – Шани сладко улыбнулся и полез во внутренний карман камзола. – Кстати, раз уж речь зашла о сокровищах, то полагаю, этот маленький подарок вас только порадует.
И он протянул Гвель плоскую шкатулку, обитую черным бархатом: в таких аккуратных ларчиках ювелиры размещали драгоценные камни. Гвель открыла ее с радостным возгласом и увидела тот самый изумруд, который совсем недавно украшал бесстыжую деканову фаворитку. Однако теперь в оправе камня и в ожерелье красовались бриллианты чистейшей воды и крупный северный жемчуг; Гвель взвизгнула от счастья и пылко поцеловала Шани.
– Спасибо! Ах, какое чудо! Спасибо!
– Ваша радость – лучшая награда, – заметил Шани и, осторожно вынув колье из шкатулки, застегнул его на шее государыни. Та восхищенно ахала, рассматривала изумруд, поворачивая его так и этак, и казалось, что никакая сила не сможет ее оторвать от столь чудесного подношения. Впрочем, Гвель довольно быстро успокоилась, спрятала колье под воротник платья и задумчиво заметила:
– Жаль, что мой муж ни разу не делал мне подобных подарков за семь лет брака… Знаете, это очень грустно. Я прекрасно вижу, что ему нет до меня никакого дела, но все же…
– Понимаю, – сочувствующе произнес Шани и обнял Гвель за плечи. Та всхлипнула и прильнула к нему. – Но теперь у вас есть я и есть этот скромный изумруд, а дальше будут сюрпризы еще лучше. Такая женщина, как вы, достойна самых роскошных даров.
С этими словами он толкнул извозчика, и коляска послушно покатилась по дороге в самую глухую часть парка, куда не заглядывали ни охотники, ни романтические парочки. Поговаривали, что там водятся привидения; впрочем, Шани прекрасно знал, что на самом деле за высокими соснами находится изящный старинный комплекс из лесенок и беседок. Разумеется, без должного ухода там все давным-давно пришло в негодность: сквозь ступени проросла упрямая жесткая трава, в крышах беседок зияли дыры, а по стволам тонких колонн нахально вился темно-красный плющ. Впрочем, здесь можно было не беспокоиться о том, что чей-то несвоевременный визит нарушит романтическое свидание, и именно туда, в это прелестное место, несколько минут назад должны были прийти Луш и Софья на небольшой пикник, который, по плану государя, должен был закончиться в горизонтальном положении.
У Шани, впрочем, были несколько иные соображения на этот счет.
– А куда мы сейчас едем? – поинтересовалась Гвель, машинально поглаживая выпуклость изумруда под платьем.
– Я знаю здесь одно исключительно возвышенное место, – ответил Шани и переместил руку с плеча государыни на бедро.
Гвель довольно улыбнулась и томно прикрыла глаза.
Когда коляска свернула с дороги и двинулась сквозь сосновый лес, выбирая направление по приметам, известным одному только кучеру, в одной из заранее облюбованных Шани беседок уже устроились Софья и Луш. Девушка раскладывала аппетитно выглядящие закуски на красной клетчатой скатерти, а Луш открывал бутыль с вином, предвкушая приятный отдых – сегодня он рассчитывал сорвать свою розу. Жаль, что тогда в оранжерее ничего не вышло: в цветочных зарослях увлеченно возилась какая-то парочка, занятая любовной игрой, и Софья расплакалась, испугавшись, что слухи дойдут до ее господина. Похоже, она боялась Торна пуще смерти, – и Луш решил не настаивать. Она все равно будет ему принадлежать, днем раньше или днем позже – какая разница?
– Это очень хорошее вино, – сказал Луш, протягивая Софье бокал южного шипучего. В напитке были заранее растворены две крупицы розовой соли, которые, по уверению придворных лекарников, делали девушек исключительно податливыми на любовные уговоры. Софья приняла бокал и смущенно улыбнулась.
– Благодарю вас, ваше величество.
– Скажете тост? – предложил Луш, наливая вина и себе. Он заранее выпил смесь, нейтрализующую розовую соль, и поэтому не волновался за возможные побочные эффекты от приема горячительного средства. Софья пожала плечами и опустила глаза.
– Лучше вы, сир, – ответила она. – Я никогда не произносила тостов.
– Ну тогда, – Луш поднес свой бокал к бокалу Софьи, и хрусталь звякнул с холодной мелодичностью, – за мою звезду, которую я никогда не потеряю.
На щеках Софьи появился нежный румянец, и Луш в очередной раз с умилением подумал, до чего же она хороша, эта чудесная девочка. Милая, славная девочка. Моя.
Ему казалось, что он слышит трепещущее биение ее сердца.
– До дна, – негромко сказал Луш и одним глотком осушил свой бокал.
Южное вино ему было чем-то вроде ключевой водицы, а вот Софья, похоже, не имела никакой привычки к спиртному. В чудесных медовых глазах вспыхнул и задрожал горячий желтый огонек, а легкое дыхание стало глубоким и взволнованным. Девушка даже расстегнула верхнюю пуговку на платье – до того ей стало жарко. Отличное средство – южная соль, никого и никогда еще не подводило.
– Вы правы, сир, – выдохнула Софья и быстро провела пальцами по раскрасневшемуся лицу. – Вино превосходное.
Луш подумал, что скоро можно будет брать дело в свои руки, и обновил пустой бокал своей спутницы. Софья попробовала было протестовать, но затем выпила предложенное вино.
– Что-то жарко здесь, – сказал Луш и принялся неспешно расстегивать камзол. – Не находите? Необычная погода для этого времени года, обычно в эти дни уже прохладно. А тут жара…
– Да, вы правы, – повторила девушка.
Луш протянул руку и расстегнул одну из пуговиц на ее платье. Софья попыталась было смущенно отстранить его ладонь, но довольно быстро оставила свои попытки. И правда, подумал Луш, беспрепятственно расстегивая пуговицы и чувствуя жар бархатной кожи сквозь ткань платья и нижней рубашки, чего ломаться-то? Чай, не девочка уже.
Он почти успел разобраться с пуговицами и приступить к расшнуровке тугого корсета, когда на поляне появился третий лишний. Вернее, сперва Луш услышал треск в кустах и отборную нецензурщину, которая сделала бы честь матерому пиратскому боцману, а затем уже увидел декана инквизиции, который быстрым шагом направлялся к ним, и его разгневанное лицо говорило о том, что шутить он не намерен. Софья жалобно вскрикнула и попыталась спрятаться за государя, который поднялся и опустил руку на эфес шпаги.
– Что вам угодно, сударь? – холодно поинтересовался он.
Софья разрыдалась, одной рукой вытирая слезы, а другой пытаясь стянуть края расстегнутого платья.
– Да так, – мрачно ответил Шани. – Угодно мне шалаву одну уму-разуму поучить. Софья, дрянь, ну-ка живо сюда!
Луш хотел было остановить девушку, но она с молчаливой покорностью вышла из-за его спины и подошла к Шани, низко опустив голову. По ее щекам струились слезы, и в этот момент она была настолько прекрасна, что Луш готов был за нее убить.
– А я ж тебя, сучку похотливую, из грязи вытащил, – раздумчиво произнес Шани и наотмашь хлестнул ее по щеке.
Девушка жалобно вскрикнула и, отшатнувшись, упала на траву. Этого Луш уже не стерпел и быстрым движением вынул шпагу из ножен.
– Знаешь, братец, – сказал он, вставая в боевую позицию, – шел бы ты отсюда и не мешал людям. А?
Шани словно не заметил ни шпаги, ни готовности Луша к драке. Он нагнулся и, намотав пышные волосы Софьи на кулак, вздернул девушку на колени. Софья вскрикнула, и слезы потекли еще сильнее. Луш почувствовал, как сердце у него разрывается на части.
– А ты, братец, не лезь, – посоветовал Шани и отступил, волоча за собой рыдающую Софью. – А то я быстро достану подлинный папочкин указ из сейфа. Посмотрим, кто тогда отсюда пойдет.
Луш медленно опустил шпагу. Указ о престолонаследии, переписанный в пользу Торна, он нашел среди бумаг государя и сжег в день смерти отца, однако покойный Миклуш был слишком умен, чтобы складывать все яйца в одну корзину, – указ наверняка имел несколько нотариально заверенных копий. Теперь понятно, где они лежат, – у декана инквизиции, и никаким образом их оттуда не достать. Каков подонок, а? Ловкая бестия! Сохраняй теперь существующий порядок вещей, а Софья плачет навзрыд, и у нее из носа течет струйка крови. Ну ничего, еще посмотрим, кто будет рыбу есть.
– Если ты ее хоть пальцем тронешь, – начал было Луш, но Шани посмотрел на него с холодной лютой злобой старого хищника, закосневшего в своей ярости, и ответил:
– Пальцем – не трону. У меня в допросной много интересных предметов как раз для таких случаев.
Софья испуганно вскрикнула, а Шани рывком поставил ее на ноги и, крепко ухватив за предплечье, потащил в сторону дорожки. Луш растерянно смотрел ему вслед, испытывая невероятную гамму чувств, от разочарованной обиды до искреннего желания искромсать мерзавца на ломти. Ну уж нет, этого он так не оставит! Луш устало опустился на плед для пикника и основательно приложился к бутылке вина.
А тем временем Шани и Софья скрылись за деревьями и, сперва спустившись в овраг, а затем поднявшись наверх к соснам, основательно срезали дорогу и вышли на другом конце парка, где их уже ожидала неприметная карета. Как только пассажиры заняли свои места, кучер хлестнул лошадей, и карета быстро направилась из парка в сторону городского центра, на площадь Звезд. Только теперь Софья смогла дать волю слезам. Конечно, Шани заранее предупредил ее, что будет бить не шутя, в полную силу, государь не должен заподозрить, что перед ним разыгрывается бездарный любительский спектакль, – но вышло гораздо больнее, чем она ожидала. Голова болела, а нос жгло так, словно Шани действительно его сломал.
– Софья, девочка, ну прости меня, прости, – Шани возился в маленьком саквояжике, выискивая для Софьи обезболивающее. – Все уже позади, теперь отдыхай. Два дня спокойно отдыхай, – он поднес губку, пропитанную какой-то вонючей смесью, к ее носу, и боль сперва вспыхнула лесным пожаром, но потом на удивление быстро утихла. Вместо нее Софья ощутила легкую эйфорию – именно так действуют сулифатские масла – и со вздохом откинулась на спинку сиденья.
– Вы ведь так не думаете? – спросила она. Странный жар, охвативший ее после выпитого вина, до сих пор бродил в крови и не собирался успокаиваться.
– Что я не думаю? – вопросом на вопрос ответил Шани.
– Что я шалава и сучка, – сказала Софья и не услышала ответа. Еще одно свойство обезболивающей смеси состояло в том, что при сочетании со спиртным она действовала как снотворное. Софья заснула, едва успев закончить фразу. Шани бросил губку обратно в саквояж и несколько минут смотрел на Софью с искренней заботой.
– Конечно, я так не думаю, – сказал он и начал приводить в порядок ее платье. Софья глубоко вздохнула во сне, но не пробудилась. – Ни в коем случае.

Глава 15
Совет

Старший Гиршем, папаша того самого Гиршема, который держал магазинчик на улице Бакалейщиков, оторвался от счетов и с усилием потянулся. Движение взбодрило его, старые кости приятно хрустнули, а в голове прояснилось. Да, пожалуй, права Рухия, старая заботливая супруга: он слишком много сидит над бумагами – надо и о своем здоровье позаботиться, тем более, его осталось не так уж и много. С удовольствием потянувшись еще раз, Гиршем решил, что выпьет последнюю на сегодня чашку холодной кевеи и будет распускать помощников и закрывать контору: день выдался дрянной, с самого утра накрапывал дождь, так что вряд ли кто-то решит заглянуть сюда под вечер, когда добрые люди собираются отдыхать в тепле дома. Аккуратно сложив документы в папку и заперев ее в сейфе, Гиршем взялся было за чайник, но в этот момент дверь распахнулась, и в контору вошел клиент.
Гиршем прекрасно знал этого клиента и едва не выронил чайник с перепугу. Декан Торн, временный глава инквизиции, славился по всей столице тем, что взяток не брал и другим запретил, и договориться с ним в случае чего было невозможно в принципе. Когда всем заправлял старый добрый Младич, то дела делались намного проще. К примеру, если жена, или сестра, или другая родственница доброго человека попадались на занятии ворожбой, то добрый человек брал деньги и спешил на выручку. Братья-инквизиторы принимали звенящие мешочки с благодарностью, а жена, сестра или другая родственница отправлялись домой, а не на костер. Вместо еретичек сжигали их портрет, ну а кому какое дело до грязного куска холста и того, что на нем намалевано, когда родной человек сидит себе спокойно дома? Пусть себе горит. Вот как славно делались дела в столице – до того, как пришел Торн. Человек он, конечно, был вдумчивый и серьезный и огульно никого не обвинял, но если Гиршем кого-то и боялся на белом свете, так только этого высокого блондина с сумасшедшим сиреневым взглядом.
Чайник с кевеей едва не выскочил из рук. Гиршем осторожно опустил его на стол и, обернувшись к страшному гостю, расплылся в тихой заискивающей улыбке.
– Ваша неусыпность, – пропел он подобострастно, – как я рад вас видеть в своей скромной конторе. Я всегда говорил, что сотрудничество с инквизицией – обязанность и честь любого порядочного аальхарнского гражданина. Чем я могу быть вам полезен?
Декан снял шляпу и, не дожидаясь приглашения, сел в свободное кресло. Он вел себя как хозяин, однако Гиршем подозревал, что эта дворянская заносчивость напускная. Достав из кармана маленькие окуляры, Гиршем сел напротив и стал ждать ответа, раболепно вглядываясь в лицо своего гостя.
– Деньги, – коротко и веско откликнулся Торн. Гиршем вздохнул с облегчением: слава Заступнику, никакой речи о колдовстве и ересях. Поиздержался благородный господин и нуждается в займе, с кем не бывает? Солидный образ жизни требует не менее солидных расходов. Гиршем достал из ящика стола чистый лист бумаги для записей и открыл сверкающую чернильницу.
– Разумеется, ваша неусыпность, – произнес он и быстро обмакнул старое измызганное перо в чернила, приготовившись писать. – Деньги я вам предоставлю по первому требованию. Какая конкретно сумма вас интересует?
Инквизитор небрежно назвал сумму, и Гиршем, повидавший виды за время работы ростовщиком, не сдержал изумленного возгласа. За такие деньги можно было бы приобрести добрую треть столицы. Видимо, Гиршем слишком сильно изменился в лице, потому что Торн усмехнулся и насмешливо спросил:
– Неужели сумма чересчур велика для самого папаши Гиршема?
– Вы не совсем меня поняли, ваша неусыпность, – Гиршем быстро справился с изумлением и вернулся к делам. – Если я верно понимаю, то вы нуждаетесь в наличных?
Торн с достоинством кивнул. Гиршем вспомнил устойчивые слухи о том, что покойный государь Миклуш признал декана инквизиции принцем крови и законным наследником, возможно, что-то в этом и было.
– Я бы предложил вам подумать о других формах кредитов, в зависимости от того, для чего вам требуются средства. Ценные бумаги, залоговые векселя под недвижимость… разумеется, беспроцентные, – быстро добавил он. Соблюсти свой интерес он всегда успеет, а вот навести контакты с такой персоной… В конце концов, он не единственный ростовщик в столице, есть и похитрее, и посговорчивей. – Собрать столько денег наличными будет довольно трудно, придется подавать заявку в Первый государственный банк, а это дополнительная морока и лишние вопросы. Всем ведь сразу станет интересно, зачем это вдруг такому блистательному джентльмену, как вы, понадобилось столько денег.
Инквизитор отрицательно качнул головой.
– Только наличные. Сегодня к полуночи.
– Невозможно! – вскричал Гиршем и даже подпрыгнул в кресле, но тотчас же уселся на место, пытаясь справиться с волнением. – Ваша неусыпность, все банки столицы уже закрыты. Я, разумеется, подниму все свои связи, но не добуду больше половины. Никоим образом. Это невозможно.
Торн вздохнул и полез во внутренний карман камзола. На стол перед Гиршемом легли бумаги с официальным гербом инквизиции и обжигающим словом «Донос», написанным каллиграфическим почерком. Гиршем похолодел от ужаса и протянул было руку к бумагам, но затем отдернул ее, словно донос мог обжечь его пальцы.
– Эти документы сегодня утром завизировала служба контроля нашего следственного отдела, – сказал Торн. – По мнению уважаемых столичных господ, ваши дочери Лейвга, Илина и Тамета злостные ведьмы, которые наводят порчу на мирных граждан и раскапывают свежие могилы, чтобы срезать жир с мертвецов и учинить мор, равного которому не знает история. Страшное обвинение, не так ли?
Гиршем закрыл лицо ладонями и принялся монотонно раскачиваться туда-сюда, негромко скуля от накатившего отчаяния. Его девочки, его дочери, отрада и надежда старости, могли обратиться в пепел по воле этого страшного человека. Змеедушец побери этого мерзавца, будь он трижды и три раза проклят…
– Я прекрасно понимаю, что доносы написал кто-то из ваших врагов, – с искренним сочувствием произнес Торн. – У нас же не одни дураки и фанатики работают. Есть и умные люди. Однако Инквизиционный кодекс предписывает прибегать в таких случаях к самой высшей степени дознания. Я пока не дал ход документам, но мне, скорее всего, придется это сделать, если мы с вами сейчас не достигнем понимания.
– Будьте вы прокляты, – прошептал Гиршем, сумев-таки обуздать свой страх. Здравый смысл, который в свое время помог ему составить самое крупное состояние в столице, снова пришел на помощь. – Будьте вы трижды и три раза прокляты. Я найду вам эти деньги, но поклянитесь бедной душой вашей матери, что мои девочки не пострадают.
– Клянусь, – кивнул Торн. Гиршем достаточно хорошо знал людей, чтобы понять: этот страшный человек его не обманывает. – Как только я получу деньги, эти бумаги полетят в камин.
– Не забудьте его разжечь перед этим, – негромко заметил Гиршем, криво усмехнувшись. Выпив кевеи, он принялся писать письма своим деловым партнерам и компаньонам: достать нужную сумму было трудно, но возможно. Торн получит искомое даже до полуночи.
– Не забуду, можете быть уверены, – сказал инквизитор жестко, но без угрозы.
Гиршем запечатал первое письмо личной печатью и отложил в сторону, чтобы потом передать всю стопку курьеру.
– Я понимаю, что это не мое дело, – произнес он, – однако мне все-таки хочется знать, чего ради я поднимаю на ноги всех столичных богачей и выбиваю деньги из кредиторов.
У Гиршема уже появились свои соображения на этот счет. Несколько часов назад объявили о том, что Валько Младич, шеф-инквизитор всеаальхарнский, скончался после долгой и продолжительной болезни. По протоколу священного инквизиционного трибунала, вакантное место должен был занять как раз Торн, который, чего греха таить, свое дело знал очень хорошо, однако этому могло помешать его неблагородное происхождение. Официально декан инквизиции был безродной безотцовщиной, и совет церковных иерархов с патриархом Кашинцем во главе никогда в жизни не утвердит его кандидатуру. Впрочем, представители аальхарнского духовенства тоже живые люди, у которых есть семьи, слабости и желания.
– Это и в самом деле не ваша забота, многоуважаемый Гиршем, – в голосе декана звякнул металл.
Ага, я все-таки прав, удовлетворенно подумал Гиршем и продолжал:
– Хотите купить членов совета?
Торн взглянул ему в глаза и вдруг улыбнулся, открыто и искренне. Отчего-то именно эта обаятельная улыбка напугала Гиршема до смерти. Он даже перо отложил, чтобы не наделать ошибок с перепугу.
– А вы знаете, где продаются эти славные господа?
Купить всех Гиршем не мог – и сказал об этом в открытую. Впрочем, кардинал Бетт и патриарх Кашинец давным-давно задолжали ему кругленькие суммы, и он, Гиршем, совершенно безвозмездно мог бы им намекнуть на необходимость вернуть долг, который, впрочем, можно будет и списать подчистую – если, разумеется, они проголосуют за нужного человека на выборах шеф-инквизитора. И не суть важно, кто были родители этого замечательного нужного человека, он давным-давно отвечает сам за себя и ничем не скомпрометировал свою скромную, но достойную персону.
Торн выслушал его, а затем взял со стола донос на Лейвгу, младшенькую, самую любимую, и медленно порвал на клочки. У Гиршема словно лопнул обруч на сердце, и он сумел, наконец, перевести дыхание. Слава Заступнику, дело начало выправляться.
– Ас вами приятно иметь дело, – медленно проговорил он. – Очень приятно. Пожалуй, мы подберем разные варианты, и вам понадобится гораздо меньшая сумма.
Торн утвердительно кивнул, и Гиршем нетерпеливо звякнул в колокольчик, вызывая слугу. Спустя несколько минут из кладовой выбежал рыжий юнец с кудрявыми локонами и поклонился, ожидая приказаний. Его хитрая физиономия и руки были вымазаны вареньем, а поношенный камзол с чужого плеча словно норовил соскользнуть со своего нынешнего тощего владельца.
– Ульян, мальчик мой, – сказал Гиршем, – сбегай-ка быстренько до господина Касселя и скажи, что я имею к нему один очень важный разговор. А потом доставь письма, и упаси тебя Заступник завернуть в кондитер скую. Понял? Бегом!
Ульян живо облизал пальцы, поклонился сперва хозяину, затем гостю, схватил стопку писем и был таков. Гиршем откинулся на спинку кресла и удовлетворенно произнес:
– Думаю, ваша неусыпность, вы останетесь довольны. Кстати, я упоминал, что у членов совета есть еще и родственники?

* * *

В зале заседания Высшего выборного совета царила благоговейная тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев. Десять выборщиков – представители инквизиции и духовенства Аальхарна – сидели за столом и принимали решение. По натертому золотистому паркету скользили разноцветные пятна света, пробивавшегося сквозь высокие оконные витражи.
– Братья, прошу вас сложить имена претендентов в кубок.
Первый распорядитель Клим неторопливо прошел вдоль кресел и собрал в высокий серебряный кубок листки, свернутые в трубочки. Сейчас выборщики немного передохнут от начальных дебатов и пообедают, а потом узнают результаты голосования. Вряд ли, конечно, нового шеф-инквизитора выберут с первого раза, однако все может быть, даже девять одинаковых имен в выборных листках.
– Благодарю вас, братья. Теперь отдохните.
Расторопные служки принесли подносы с едой и принялись проворно накрывать на стол. В Аальхарне недавно начался пост, поэтому особым разнообразием блюда не отличались, однако Клим заметил на тарелках и каши, и птицу, и несколько видов рыбы. Не должно заставлять голодать тех, кто сейчас решает судьбу государства, подумал Клим и, устроившись за своим столом, подальше от соблазнительных обеденных запахов, начал подсчет голосов.
Как он и предполагал, с первого раза ничего толкового не вышло. Имена в выборных листках значились самые разные, и, к своему искреннему удивлению, Клим дважды наткнулся на запись «Шани Торн, декан инквизиции». Всмотревшись в почерки, Клим опознал руку кардинала Бетта, который дослужился до высокого чина, но до сих пор писал имена людей с маленькой буквы, и – тут удивление Клима стало еще сильнее – самого патриарха Кашинца: только у него была привычка убирать из слов половину гласных букв, по правилам староаальхарнской грамматики. Клим отложил эти две записки и ошеломленно воззвал к собравшимся:
– Господа, у нас в выборных листках дважды встретилось имя декана инквизиции.
Иерархи переглянулись, и маленький зал совета наполнился удивленными и возмущенными голосами. Инквизиционный протокол запрещал подобный выбор, об этом заговорили прямо, призывая к объяснению тех, кто предложил такую неподходящую кандидатуру. Кардинал Бетт тотчас же стушевался и уселся в углу, не желая признаваться, а вот патриарх Кашинец оторвался от тарелки с цельной тушеной уткой и громогласно произнес:
– А что такого? Сей господин очень хорошо зарекомендовал себя на посту шеф-инквизитора. Еретики трепещут, ведьмы горят. Так что пусть себе сидит на том же месте, я не против.
Разумеется, патриарх умолчал о том, что до начала заседаний ему показали подписанные и трижды просроченные векселя на колоссальные суммы и прозрачно намекнули на то, кого нужно выбрать. Устим, предстоятель пяти столичных соборов, вскочил со своего места, едва не перевернув кубок со сладким фруктовым отваром, и визгливо воскликнул:
– А то, что он байстрюк, вы забыли? Или главе церкви уже наплевать на основы самой церкви?
Патриарх сверкнул на него грозным взглядом из-под взлохмаченных бровей и прогудел:
– Он законный наследник покойного государя. И на то есть документы!
После этих слов в зале поднялся совершенно безобразный гвалт. Заорали все. Кто-то открыто обвинял патриарха в ереси и измене, кто-то кричал о том, что Кашинца подкупили, а кто-то рассуждал о родословном древе аальхарнской монархии в выражениях, не поддающихся никакой цензуре. Клим пытался успокоить разбушевавшихся иерархов, но у него ничего не получалось – его просто не желали слушать. В конце концов Кашинец грохнул кубком об стол и прорычал:
– Я свой выбор сделал. А если вы не согласны – проваливайте к Змеедушцу в афедрон! И чтоб вам там навеки застрять и не выбраться, пустозвоны вы этакие!
В зале стало тихо. Кашинец обвел всех свирепым взглядом и снова приступил к трапезе. Выборщики понуро обратились к своим тарелкам, в которых вскоре обнаружились сюрпризы.
Впрочем, о том, что в каждом блюде лежит маленькая записка, никто не стал говорить вслух. Записки скрылись в ладонях, широких рукавах ряс и на коленях – и по прочтении некоторые из выборщиков сладко заулыбались и взглянули на патриарха уже без неприязни. Вскоре слуги забрали опустевшие тарелки и протерли столы, а Клим раздал всем по новой чернильнице с пером и по листку бумаги.
– Итак, братья, – напряженно начал он, – в первом туре нам не удалось выбрать нового шеф-инквизитора. Призываю вас сосредоточиться и, искренне помолившись Заступнику нашему, сделать благоразумный выбор ради спасения нашей несчастной родины от ересей и колдовства. Братья, призовите на помощь разум, а не силу, – смиренно попросил Клим и перевернул песочные часы.
В выборном зале снова воцарилась тишь. Наконец Федур, первый кардинал, взял перо и начал писать.

* * *

– Ваша неусыпность, откройте!
Младший Гиршем – а настолько деликатных дел его папаша не мог доверить посторонним – постучал в дверь декановых покоев. Информация была срочная, даже сверхсрочная – привратник не хотел пропускать Младшего в дом, а возле лестницы едва не дошло до драки, но он все-таки добрался до нужной двери.
– Ваша неусыпность! Откройте скорее! У нас проблемы.
Наконец дверь скрипнула, и Торн высунулся в коридор. В халате, машинально отметил младший Гиршем, в два часа пополудни. Он поклонился и тревожно зашептал:
– Второй тур завершился, ваша неусыпность. Пять на пять. Федур, Избор и Такеш приняли ваше предложение, отец сейчас переводит деньги на их счета. Остальные непреклонны, несмотря ни на что.
Торн хмыкнул и задумчиво потер переносицу. Как недавно заметил папаша Гиршем, у членов совета были еще и родственники – сейчас пятеро детей господ кардиналов сидели в инквизиционной тюрьме и готовились к допросу с высшей степенью устрашения. Обвинение в колдовстве было наскоро состряпано еще с утра. Отцов об этом, разумеется, известили – предложив сделать правильный выбор и получить, помимо свободы своих чад, еще и крупное денежное вознаграждение, и дочери Федура, Избора и Такеша уже спокойно ехали домой, а доносы на них благополучно сгорели в печи. Торн умел держать слово.
– Похоже, наше предложение не приняли всерьез, – заметил младший Гиршем и спросил: – Что делать, ваша неусыпность?
Инквизитор пожал плечами.
– Как – что? Отрубайте им мизинцы и посылайте отцам. Если они ошибутся в выборе, то и дальше будут получать детей по частям. Частей может быть много, я не тороплюсь.
Младший Гиршем послушно кивнул, хотя в животе у него неприятно засосало. Он был честным негоциантом, а не лихоимцем и надеялся, что до отрубания пальцев дело не дойдет. Впрочем, инквизиторы с высоты своего положения иначе оценивают и цели, и средства для их достижения.
– Награду уже не предлагать?
Торн криво усмехнулся, и Младший понял, почему отец так боится этого человека. Он и сам боялся его до дрожи в коленях.
– Разве жизнь и здоровье детей уже сами по себе не являются наградой?
Младший Гиршем согласно кивнул еще раз, поклонился и побежал вниз по лестнице, услышав, как сзади хлопнула дверь. Надо было торопиться – большой перерыв на молитвы продлится еще полтора часа. Он искренне радовался, что не увидит лиц упрямцев в тот момент, когда они получат посылочки из инквизиции.
Отец был прав. Дети – вот самый главный рычаг давления.
– Кто там? – сонно спросила разнеженная Гвель из-под одеяла. Шани запер дверь на засов и коротко ответил:
– Никто. Спи.
Гвель что-то одобрительно промычала и снова погрузилась в сон. Несколько минут Шани скептически рассматривал спящую владычицу, а потом подхватил с пола свою одежду и пошел в соседнюю комнату – переодеваться в цивильное, причесываться и готовиться принимать послов с предложением высокой и почетной должности. Естественно, физиономии у них будут перекошены от обиды и гнева, но это уже сущие мелочи. А вот государыню надлежало спровадить отсюда максимум через час: по возвращении с заседания министров Луш должен был застать ее дома и задать всего один вопрос:
– Откуда у тебя этот изумруд?
– Да, именно так: откуда у тебя этот изумруд, который раньше носила другая женщина, и за какие такие добрые услуги ты его получила? – негромко сказал Шани, завязывая шнурки на высоком воротнике шутры. Разумеется, Гвель сразу же изменится в лице, а поскольку она патологически не умеет врать, то разгневанный Луш тотчас же прочтет по ее растерянному виду всю историю в деталях. Памятуя об указе о престолонаследии, он и слова не скажет Шани, а вот супруге не повезет. И поделом. Сучка не захочет – кобель не вскочит: так считается в Аальхарне испокон веков. Жена, тем более государыня, должна блюсти и свою честь, и честь супруга. Или хотя бы думать о том, что надо показывать, а что – сохранять в тайне.
Весь расчет Шани строился на том, что Гвель не додумается снять украшение, не имея опыта в амурных делах на стороне. В конце концов, ничего личного, это простой гамбит. Отдали фигуру – выиграли игру. Жаль, что в Аальхарне так никто и не додумался до шахмат, тогда история здесь наверняка пошла бы по иному пути.
У государыни осталась четверть часа спокойного сна. Затем Шани трогательно разбудит ее поцелуем и велит собираться, от всей души сетуя на то, что не может ни проводить ее, ни остаться с ней навсегда. Гвель, сердце мое, ну почему мы не встретились семь лет назад? Все могло бы сложиться иначе, мы были бы счастливы, и нам не пришлось бы прятаться, встречаясь урывками.
Какая пошлость, черт побери, скривился Шани. Какая гадкая копеечная пошлость. И ведь ей верят, на нее ведутся и искренне желают ее слушать, и он научился произносить эти слова без малейшего сомнения в голосе. Даже не тошнит от этой липкой сладкой лжи, и Гвель в нем нисколько не сомневается, она искренне убеждена в том, что декан инквизиции влюбился в нее со всем пылом и тяжелой страстью жестокого человека, занимающего одну из верхних ступеней иерархической лестницы.
Неужели женщинам в самом деле нравятся властные садисты? Или все они мечтают исправить законченного подонка своей нежной любовью? Если так, то правы те, кто считает Гвель слабоумной. Интересно, Луш отправит ее в ссылку или, по старому обычаю, в мешок – ив воду? Да и неважно, по большому счету, никого не волнует судьба снятой с доски фигуры. Сегодня вечером будет реализован второй этап его плана, потом останутся уже мелочи, хотя и важные.
В рамках подготовки к мелочам он вчера приказал Яравне прийти в его особняк. Когда же до смерти перепуганная сводня возникла на пороге, то Шани выволок Софью в гостиную – по старинной привычке, за волосы – и, пнув как следует для скорости, сказал, что ему не надобны шлюхи, которые рады услужить двум господам. Ему не нужны неожиданности ни в плане сплетен, ни в отношении здоровья. Он слишком уважает и себя, и свой чин, чтобы делиться с кем-то выбранной им женщиной. В конце концов это полностью нарушает их договор! Яравна плакала, причитала, взывала к милосердию, однако под угрозой костра ей пришлось вернуть половину денег, уплаченных при покупке Софьи. Девушка получила напоказ несколько воспитательных заушений от госпожи, которая надеялась тем самым смягчить сердце декана, но, в конце концов, рыдающим женщинам пришлось покинуть его дом ни с чем.
Софья не осталась в обиде. Каждый тумак принес ей пять золотых монет на счет. Шани искренне симпатизировал бедной девушке и никогда не экономил на мелочах. Еще вчера по столице поползли слухи. Когда требовалось, верная прислуга декана охотно распускала язык, так что все желающие смогли узнать подробности изгнания фаворитки. А сегодня днем новости дошли и до Луша: если Шани все правильно рассчитал, то вечером государь разберется со своими семейными проблемами, а завтра утром пошлет гонца в приют Яравны – забирать свою розу в личное неограниченное пользование.
А там его будут ждать новости.
– Мерзость, – сказал Шани вслух. Какая мерзость, будь оно все трижды и три раза проклято. Он ведь никогда таким не был. Он и представить не мог, что ради высокого кресла будет рубить мизинцы юным девушкам и шантажировать их отцов. Он бы и в страшном сне не увидел, что соблазняет ненужную и откровенно неприятную ему женщину – просто потому, что это необходимо для дела. Он еще и Софью бил – пусть они так договорились, пусть он заплатил ей за каждую царапинку на нежной коже – но ведь бил, и в полную силу. И семеро повешенных охранцев – он невозмутимо наблюдал за их муками, слышал их жалкие мольбы и вопли страха и боли, но ничего не сделал. Хельга, наверно, отвернулась бы от него с брезгливой гримасой. Рядом бы стоять не захотела.
На мгновение мелькнула картинка: солнечный свет в раскрытом окне, свежая, синяя, радостная весна, Хельга листает рукопись «Ромуша и Юлеты». Воспоминание язвило и жгло: Шани стиснул зубы и зашипел от боли. На самом деле все было просто – пришел властолюбивый негодяй и отобрал у него Хельгу: цинично, легко, походя. Все, что Шани уже сделал и сделает, ее не вернет: Хельга умерла, мстить нет смысла. Она вряд ли одобрила бы подобное развитие событий.
– Лавину не остановить, – произнес Шани вслух и несколько раз провел по волосам деревянным гребнем.
Вот и все, он готов разыграть последние козырные карты.
За стеной шевельнулась и вздохнула Гвель. Наверняка ей не хотелось покидать столь гостеприимное место и отправляться к нелюбимому мужу. А ведь она еще не знает, что отправляется на изгнание или смерть. Шани затянул кожаный наборный пояс, мельком глянул в зеркало и прошел в спальню.
– Пора вставать, – негромко сказал он. – Пора.
– Не хочу, – сонно промолвила Гвель.
Шани наклонился и поцеловал ее в висок, ощутив быстрый укол неприязни.
– Надо, звезда моя, надо. Скоро твой муж разберется с государственными делами и удивится, не найдя тебя дома.
Гвель вздохнула и села. Давешний подаренный изумруд болтался на ее шее и выглядел дешевой подделкой, а не редкой драгоценностью. Спустя несколько часов Луш сорвет его и заорет благим матом: откуда это? Кто дал? Чем заплатила?
Жаль, что сам Шани не сумеет насладиться замечательной сценой. В это время он смиренно будет принимать послов от совета выборщиков, которым наверняка уже доставили отрубленные мизинцы их детей. Ничего, перебедуют и утрутся. Мизинец – это не голова, Луш на его месте прислал бы головы.
Гуманист хренов, хмыкнул внутренний голос. Драл и плакал, ага.
– Не хочу, – сказала Гвель. – Снова видеть эту красную рожу, снова слушать какие-то бредни… Послушай, а почему ты тогда не занял трон? Сейчас все могло бы быть по-другому.
Потому что тогда я был другим, равнодушно подумал Шани, а сейчас бы с удовольствием и с полным на то правом отнял у Луша корону. Вот только тебе, твое величество, это не принесло бы тех выгод, о которых ты сейчас размечталась.
– Если бы я знал, что ты обратишь на меня внимание, – серьезно ответил Шани, – то уже был бы королем. Но, к несчастью, нам не дано угадывать грядущее.
Он лукавил. Определенная часть грядущего была ему известна.
Когда же Гвель пылко расцеловала его и отправилась прямиком к беде и позору, то Шани некоторое время постоял на ступенях особняка, глядя вслед ее карете и полной грудью вдыхая влажный осенний воздух, а затем вернулся в дом и прошел в библиотеку. Послушный камердинер потянулся за ним в ожидании приказаний.
– Чайник кевеи, и никого ко мне не пускать. Даже если сам Заступник.
Камердинер с достоинством кивнул, и было ясно, что он действительно никого не пустит. Дождавшись кевеи, Шани вынул из папки на столе четыре листа, украшенных гербом инквизиции, и быстро принялся составлять список лиц, подлежащих казни.
Имен получилось около семи десятков, причем половину из них Шани выдумал, а другую половину составляли уже казненные еретики. Впрочем, помедлив, Шани размашисто вписал туда и одно реальное имя. Затем, закончив список, он поставил свою подпись и дописал: ввиду большого количества обвиненных инквизиция передает еретиков в руки светской власти. Завтра после церемонии вступления в должность с этим списком он пойдет к Лушу, который на глаз оценит количество преступников, не станет ничего читать, потому что не слишком любит и умеет это делать, и криво напишет «Казнить». Или «Козьнить» – у его величества значительные проблемы с орфографией. Да и вряд ли ему завтра будет до правописания – тут рога уже мешают в дверь проходить, есть о чем подумать.
Отложив списки с именами в сторону, Шани вынул из папки чистый лист и долго смотрел на него, то ли не решаясь написать первое слово, то ли не зная, о чем писать. Потом он отпил кевеи, вздохнул и взялся за перо – и писал до тех пор, пока привратник не постучал в дверь. Шани отложил перо: спектакль начинался.
– Войдите.
Камердинер осторожно приоткрыл дверь и сделал шаг в библиотеку. Было видно, что он одновременно и горд, и обескуражен. Перед этим он выдержал в коридоре целую битву, отвечая всем, что господин занят делами государственной важности, и пускать никого не велено – его едва уговорили хотя бы зайти в библиотеку и сообщить о высоких гостях.
– Ваша неусыпность, прошу простить за беспокойство, но к вам представители совета выборщиков. Очень хотят с вами поговорить.
Шани кивнул и поднялся из-за стола. Мельком глянул в зеркало – выглядит достойно, но не напыщенно, строго, но не траурно: самое то для общения с аальхарнскими иерархами, половина из которых сейчас готова его придушить голыми руками.
Ничего. Он подумает об этом позже.
В гостиной толпилась уйма народу – десять выборщиков, их ассистенты и помощники, пара крепких и верных ребят из инквизиционного корпуса, которых Шани заранее пригласил на тот случай, если все-таки будет драка. Прислуга испуганно выглядывала из столовой, переговариваясь тихим шепотом о причинах столь внезапного появления гостей, а из прихожей доносились вполне простонародные разговоры – там, судя по всему, стояла личная челядь выборщиков, которой не хватило места. Когда Шани вошел и негромко кашлянул, то все разговоры прекратились, и в гостиной воцарилась благоговейная тишина.
– Добрый вечер, господа, – произнес Шани. – Что вас всех ко мне привело?
Он быстро, но цепко скользнул взглядом по лицам выборщиков – ну надо же, ни одной угрюмой физиономии, замышляющей отмщение. Пятеро кардиналов, дочерям которых рубили пальцы, стояли и улыбались с таким счастливым видом, словно ничего не произошло. Сдались, что ли, на милость победителя или решили, что могло бы быть и хуже?
– Ваша неусыпность, – патриарх Кашинец, успевший переодеться в торжественное белое облачение, выступил вперед. – Мы пришли смиренно просить вас занять должность шеф-инквизитора. Совет выборщиков сегодня принял единогласное решение о том, что вы, и только вы обладаете необходимыми знаниями, опытом и благостью, чтобы возглавлять преданных слуг Заступника нашего и очищать Аальхарн от еретического бесчестья и колдовства.
Кашинец сиял, словно начищенный самовар. Еще бы ему не радоваться: реши папаша Гиршем востребовать векселя через суд, патриарх был бы полностью разорен и опозорен. В долговой яме сидеть тогда ему, а не на владыческом престоле. Вот теперь он и доволен дальше некуда.
– Благодарю вас, господа, за столь высокую честь, – Шани церемонно поклонился и продолжал: – Однако я слишком слаб и грешен, чтобы занять столь высокий пост. Он не подобает мне по праву рождения и по скудости ума.
Церемониальный спектакль развивался по всем правилам. Шани отказался от должности, и сейчас все начнут его упрашивать согласиться и не оставлять несчастных рабов Заступниковых гибнуть во грехе. Так и случилось. За четверть часа он услышал о себе столько хвалебных славословий, что с подобной характеристикой можно было не только претендовать на должность шеф-инквизитора, но и отправляться прямо в рай без перекладных. Отцы покалеченных дочек старались громче всех, словно от этого отрубленные пальцы девушек смогли бы прирасти обратно.
В рай я бы не отказался, подумал Шани, но пока у меня слишком много дел здесь. Рубить новые пальцы и головы, например.
– Нет, братья, – смиренно ответил он и опустил голову. – Не имею права. Я слишком грешен и по грехам своим лишен благодати. Как я смею, несчастный, возглавлять инквизицию и карать грешников, когда я сам утонул в разврате и пороке? Нет, и не просите.
Тогда патриарх махнул рукой, и все собравшиеся, в том числе и сам Кашинец, опустились на колени. Кто-то из любопытной прислуги даже ахнул – уж больно возвышенным и торжественным выходило зрелище. Из широкого рукава патриарха появилась древняя икона Заступника – по легенде, ее писали с натуры – и Кашинец с искренней дрожью в голосе промолвил:
– Не для себя просим, ваша неусыпность, а для Заступника. Не бросай нас.
Шани вздохнул, словно примирялся с неизбежной судьбой, и, аккуратно взяв патриарха под локоть, помог тому подняться на ноги. По церемониалу это означало, что декан согласен принять столь усердно предлагаемый пост. Зашуршали одежды встающих, по гостиной пролетел радостный шепот, а в прихожей челядь уже открывала бутылки с южным шипучим – отметить знаменательное событие. Патриарх поднял икону, и Шани смиренно прикоснулся губами к полустертому бледному лику божества.
– Да будет на то воля не моя, но его, – произнес Шани и кротко склонил голову. Сцена и в самом деле вышла торжественной и эффектной: Шани даже пожалел, что государь ее не увидел. Ну да ничего, посмотрит завтра на официальном введении в должность. Сейчас у него найдутся заботы и поважнее.

Глава 16
Цепь

Парадная цепь шеф-инквизитора выглядела роскошной. Массивная с виду, украшенная прозрачными аметистами и изумрудами, она оказалась неожиданно легкой, когда помощники опустили ее на шею Шани и аккуратно расправили алые шелковые складки торжественного облачения. Первый помощник осторожно закрепил на голове нового шеф-инквизитора белую шапочку, расшитую жемчугом и серебряными нитями, а второй с низким поклоном протянул маленький скипетр с бриллиантовым навершием в виде круга Заступника и древнее Писание. Шани принял скипетр и книгу и повернулся к собравшимся.
Кафедральный собор Залесского Заступника был полон народа. Духовенство, высшие чины инквизиции и дворяне сидели на первых скамьях, а дальше, в проходах и у стен, толпились жители столиц без особых привилегий: купцы, мещане, ремесленники. Все они нарядились в лучшие, праздничные одежды, все они были искренне рады; глядя на них, Шани думал о том, что очень скоро игра будет окончена.
Прочее не имело смысла.
– Возлюбленные братья и сестры, – проговорил Кашинец с амвона и простер руку в сторону нового шеф-инквизитора, – примите своего нового верного защитника от зла, идущего в ночи, и бедствий, терзающих днем. Да будет его путь наполнен смирением и истинной верой, пусть Заступник осенит его своей всемилостивой дланью и не отвернет своего доброго лица. Верь ему, изгоняй врагов его, неси людям его славу. Шани Торн, шеф-инквизитор всеаальхарнский!
Собор содрогнулся от восторженных воплей. Шани вскинул вверх руку со скипетром, благословляя собравшихся, – и этим решительным жестом словно стер все сословные грани, уравняв заносчивого дворянина с простолюдинкой-поварихой: и тот и другая были неподдельно счастливы и смотрели на человека в алой мантии и белом плаще с нескрываемым восторгом, словно он сошел с фресок на стенах собора и был не живым существом, а святым.
Вот и состоялась моя коронация, с усталым равнодушием подумал Шани и, сменив Кашинца на амвоне, открыл Писание, чтобы прочесть небольшую проповедь о добре и мире. На монаршую фамилию Шани принципиально старался не смотреть. Луш, сидевший во владыческом ряду, едва не лопался от злости – он меньше всего хотел видеть братца в новом статусе. Луш никоим образом не смог бы сместить Шани с пожизненной должности, а вот шеф-инквизитор был наделен особой привилегией – он мог обвинить его величество в ереси. По факту, разумеется, ничего подобного в истории Аальхарна не происходило, однако всякий правитель знал, что с инквизицией лучше поддерживать безусловный мир и дружбу. Гвель сидела неподвижно, словно статуя или кукла, низко опустив голову и сцепив пальцы в молитвенном жесте.
Шляпку государыни украшала густая серая вуаль – это значило только то, что личико владычицы сейчас украшает синяк, поставленный разгневанным мужем. Естественное дело, которое всегда случается после обнаружения рогов.
Луш еще не знал, что в этот самый момент специальный отряд инквизиции уже оцепил приют госпожи Яравны. Бойкие и бравые молодцы особого корпуса предъявляют перепуганной и оторопевшей владелице борделя стопку официальных ордеров на арест – Шани увидел это так явственно, словно сам стоял рядом, – а затем выволакивают на улицу рыдающую растрепанную Софью и небрежно запихивают в арестантскую повозку. Дальше бывшую фаворитку нового шеф-инквизитора ждет тюрьма, допрос и смерть. Мучительная смерть.
– Дети мои, – начал Шани и говорил десять минут, не слишком вдумываясь в слова. Он говорил о любви Заступника к людям, об истине, которая дарует свободу, а в голове крутилось земное, пушкинское: к чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Обаяние власти, о котором говорил покойный Миклуш, наконец-то стало пробиваться к нему сквозь самозащиту той душевной чистоты, которая когда-то не позволила протянуть руку и взять корону. Когда он закончил проповедь и благословил людей в соборе, то многие из них искренне плакали – Шани сумел каким-то образом коснуться их душ, оставшись при этом непробиваемо спокойным.
Служки, сидевшие на деревянных мостках под куполом, развязали мешки, выпустив на людей внизу светлые пушистые облака цветочных лепестков, и церемония введения шеф-инквизитора в должность была завершена.
Потом, когда счастливые люди вышли из собора и отправились на прогулку по празднично украшенному городу, а Шани переоделся в привычную одежду в одной из личных комнат патриарха при соборе, то Кашинец, который внимательно наблюдал за ним, бросая пристальные, но не наглые взгляды из-под бровей, осторожно осведомился:
– Страшно?
Шани взглянул на него, пытаясь понять, какой именно подтекст таится в вопросе, а потом подумал, что Кашинец ляпнул первое попавшееся слово, просто чтобы начать разговор.
– Нисколько, – ответил он наконец. – Вы уже разобрались со своими векселями?
Кашинец с облегчением вздохнул.
– Если бы не вы, мне сейчас тут не стоять. Векселя аннулированы, и проголосовать за вас – это меньшее, что я мог сделать в благодарность. Этот собор продать со всем содержимым – и то бы денег не хватило.
– Вот и хорошо, – кивнул Шани, мельком подумав, на что, собственно, патриарх умудрился угрохать такие деньжищи. – Как там поживают многоуважаемые дочери кардиналов?
Он не слишком хотел спрашивать, но вопрос словно сам сорвался с языка. Странные мы ведем разговоры, подумал Шани, говорим с теми, кто нам не нужен, о том, что нам не следует знать. Впрочем, патриарх не увидел в вопросе ничего необычного и ответил:
– Счастливы, ваша бдительность, что вы не отрубили им руки. Отцы ожидали чего-то подобного и решили не рисковать. Счастливы до умопомрачения, что девушки вернулись живыми.
Вот и славно.
На улице накрапывал дождик – мелкий, осенний, тоскливый. Шани поднял капюшон плаща и быстрым шагом направился в сторону дворца. В кармане лежал список потенциальных мертвецов, и Шани ощущал его томительную тяжесть.
Осталось немного, подумал он. Совсем немного.
Сейчас Софья ожидала допроса в подземной тюрьме инквизиции, в одной камере с деревенскими ведьмами. Интересно было бы посмотреть на выражение лица Луша, когда ему донесут о том, что прекрасная девица Стер на самом деле срезала жир с мертвецов и варила свечи для наведения порчи. Шани вынул из кармана луковку часов и уточнил время: пожалуй, следует поторопиться. Разумеется, Софью охраняют, и он прямо заявил, что снимет голову с того, кто хоть косо на нее посмотрит, – но в инквизиционном охранном отделении работают молодые крепкие мужики, которые от большого ума могут и наплевать на приказ, очаровавшись прелестной колдуньей.
Ничего. Успеет.
Во дворце было тихо и сонно. Огромное здание словно вымерло: сейчас здесь царила глухая тишина, похожая, пожалуй, на то торжественное беззвучие, которое возникло после смерти государя Миклуша. Теперь же, скорее всего, обитатели дворца затаились из-за грандиозного скандала, который вчера устроил государь. Шани шел по коридорам и лестницам к личному кабинету его величества и никто, кроме по обыкновению молчаливых охранцев, не попадался ему на пути. Наконец, он дошел до государевых покоев и услышал голоса:
– Шалава ты! Шалава и тварь!
Ага, значит, во дворце все же есть и живые люди, а не только охранные статуи. Шани прошел мимо караульного к внутренним дверям и стал слушать. Гвель плакала навзрыд, но ничего не говорила в свое оправдание. Да и что тут, собственно, скажешь?
– Я тебя, уродину бледную, королевой сделал! – послышался звук удара, и Гвель зарыдала еще громче. – Я тебе все дал. Весь мир дал, пользуйся, – еще один удар. – Нет, мало! Все тебе не то! Мразь такая, ненавижу!
Шани надоело стоять под дверью, словно в дешевой оперетте, и он без стука вошел в покои государя. Как и следовало ожидать, Луш едва дотерпел до дому и воспитывал супругу, даже не сняв парадного камзола. Видимо, ему стоило значительных усилий сохранять относительное спокойствие на публике, демонстрируя трогательный мир в семье. Гвель пыталась встать с пушистого белого ковра, уже испачканного кровью из разбитого носа. Синяк всех цветов побежалости на ее измученном личике действительно выглядел впечатляющим. Увидев незваного гостя, супруги встрепенулись, Луш сжал кулаки, а Гвель расплакалась в два раза громче. Весь ее жалкий вид так и взывал о помощи.
– Что ж вы так, государь, – со знанием дела начал Шани. – Валенком надо. Либо кусок мыла в чулок, и полный вперед.
– Это еще зачем? – с искренним недоумением спросил Луш. Видимо, он ожидал всего чего угодно, кроме того, что обнаглевший любовник его жены вот так запросто начнет давать советы, как лупцевать неверную супругу.
– Как зачем? – вопросом на вопрос ответил Шани и полез в карман за бумагами. Случай выдался потрясающий, упускать его было просто грешно. – Чтобы не оставлять следов. А то придут к вам амьенские послы грамоты вручать, а на ее величестве живого места нет. Натуральный скандал, начнутся разговоры.
Кажется, Луш начинал что-то понимать. Он отпихнул жену с дороги и медленно двинулся к Шани, сжимая и разжимая кулаки и намереваясь забить его без всяких валенок, голыми руками. Гвель испуганно вскрикнула.
– Впрочем, я к вам по делу, – все с тем же невозмутимым спокойствием продолжал Шани, отступив к письменному столу и вынув из чернильницы новенькое, остро очинённое перо. – Нужна подпись государя на списке еретиков, подлежащих казни. Если их больше двух десятков, то инквизиция препоручает такое решение владыке.
– Да я тебя зарою, ублюдок! – взревел Луш. – Да я тебе это перо в глаз воткну!
Он подскочил, сгреб воротник Шани в кулаки и несколько раз встряхнул шеф-инквизитора, словно прикидывал, вышвырнуть ли его в окно с третьего этажа, разбить голову о стену или затолкать в камин и огонь развести. Впрочем, Шани не собирался смиренно принимать свою судьбу и легонько нажал на особую точку на мощном бицепсе Луша.
Государь взвыл от боли, выпустил воротник и отшатнулся. Пострадавшая рука обвисла плетью. Отличная вещь – дальневосточные боевые искусства: нажимаешь на нужное место на человеческом теле, и руку сковывает временный паралич. Неприятно, конечно, однако не смертельно. Через пару часов отпустит, но Шани к тому времени будет далеко.
– Ах ты мразина… – только и смог простонать Луш, прижав к груди пострадавшую руку и поскуливая от боли.
– Я работать пришел, ваше величество, – спокойно сказал Шани и протянул ему перо. – Ознакомьтесь со списком и напишите ваше решение. Казнить, помиловать. На все ваша высочайшая воля.
Луш сжал челюсти так, что зубы хрустнули.
– Чтоб ты живьем сгнил, падаль, – пожелал он и взял перо здоровой рукой. «Козьнить». Что и требовалось доказать. Впрочем, сейчас были важны не орфографические ошибки, а сама подпись государя. Шани благодарно кивнул и убрал бумаги в карман.
– Да будет так, ваше величество. До свидания, не смею отвлекать вас в момент семейной драмы.
Гвель умоляюще потянулась к нему и едва не схватила за край плаща, но Шани снова сделал вид, что ничего не заметил. Когда за ним закрылась дверь, то он услышал тихий жалобный стон.
Всего доброго, ваше величество.
Во Дворце инквизиции Шани встретили спокойно и без всякого пафоса. В отличие от аальхарнских верховных иерархов, здесь никто не считал, что он не может занимать кресло шеф-инквизитора, поэтому и назначение ни для кого не стало неожиданностью. Коллеги оторвались от работы, быстро поздравили его и вернулись к своим делам.
Еретики сами себя ловить не будут.
Войдя в пустую пока допросную и приказав привести обвиняемую Стер, Шани выволок из угла ящик с запасными инструментами, часть из которых несколько лет назад была признана бесчеловечными и не подходящими для ведения расследования. Коваш смотрел с сочувствующим пониманием и мялся, словно желал сказать что-то важное, но не отваживался. В конце концов, он все-таки промолвил:
– Может, помочь?
Шани отрицательно качнул головой.
– Не надо. Я сам… это все-таки мое личное дело.
– Понимаю, – кивнул Коваш и вынул из ящика набор подноготных игл в идеальном состоянии. Повертел в руках, положил обратно. – Все зло от баб идет на этом свете. Моя вон тоже не пойми чего хочет, и все-то ей не ладно, да не хорошо, да не подходит. Берегли бы, что имеют, так ведь нет. Что делать – ума не приложу.
– Ну так разводись, что ли, – хмыкнул Шани. – Бумаги я тебе хоть сейчас завизирую.
Коваш потупил взгляд.
– Да ведь она вдова, мы пока просто так живем.
– В блуде, значит. Хотя со вдовой, в принципе, допускается. Ну тогда обвенчайся. Окрутись законным браком, так сказать.
– Тогда она меня совсем сожрет. Живого места не оставит.
Шани не сдержал улыбку. Кто б мог подумать, что сам Коваш, известный лютым нравом брант-мастер инквизиции, от одного упоминания имени которого трепещут ведьмы и еретики по всему Аальхарну, не может совладать с какой-то ушлой бабой. Впрочем, кто их разберет, эти семейные отношения.
– Тогда терпи. Блаженны претерпевшие за правду. – Рассматривая металлическую «розу», из которой при повороте ручки вылезают шипы и рвут тело в клочья, Шани мысленно зацепился за какую-то мелочь, не имевшую, в принципе, отношения к делу, но Коваш понял его задумчивость по-своему и «розу» отобрал.
– Ну это как-то совсем, – высказал он свое мнение. – Лиходейство уже получается. Сами потом жалеть будете, истинно вам говорю.
– Меня бы кто пожалел, – нахмурился Шани.
Коваш сочувствующе вздохнул и посоветовал:
– Жениться вам надо. А взять за себя тихую спокойную девочку из мещан, с хорошим воспитанием, чтоб место свое знала и ценила. Можно даже не красавицу, чтоб лишнего о себе не понимала. И жить будете как у Заступника в рукаве.
Шани вопросительно поднял бровь.
– Куда уж мне жениться-то, в моем чине.
Коваш только рукой махнул. Он давно привык игнорировать частные мелочи ради основного блага.
– И ничего страшного. За такого, как вы, и просто так отдадут. Любые родители отдадут и за честь будут почитать. Вон староверы на севере как говорят: не согрешишь – не покаешься, не покаешься – Заступнику не угодишь, – он сделал паузу и добавил: – Я ж вам как друг говорю, как старший товарищ. Горько же смотреть, как маетесь, и было бы из-за кого. Потаскуха, и цена ей три гроша в базарный день.
Шани вздохнул.
– Бабы нам мозги дерут, а мы баб дерем, – сказал он. – На том мир и держится.
Прошло еще несколько минут, и в допросную ввели Софью. За несколько часов с момента ареста она побледнела, осунулась и уже ничем не напоминала очаровательную барышню, сумевшую вскружить голову самому государю. Теперь это был затравленный, измученный зверек с огромными перепуганными глазами – Софья, трепеща, озиралась по сторонам и вздрагивала от каждого шороха. И все-таки девушка была хороша, удивительно хороша: пушистые растрепанные косы, руки, заломленные в молитвенном жесте, взгляд, отчаянно взывавший о милосердии, – все это делало ее беззащитной и нежной хрупкой феей, которую хотелось закрыть собой и защитить от всех невзгод и боли. Коваш крякнул и негромко проговорил:
– Может, простить ее? И так ведь страху натерпелась, поняла уже, что к чему. Век будет в ногах валяться. Девка-то неплохая, сами посмотрите. Даже я вижу, что раскаивается.
Шани только отмахнулся.
– Закрепляй.
– Кремень мужик, – с искренним уважением заметил Коваш и, подтащив дрожащую от ужаса Софью к вертикальной стенке, принялся закреплять ее за руки и щиколотки. Верхние браслеты для закрепления были с сюрпризом: при повороте рычага ими можно было раздробить запястья. Софья смотрела то на Шани, то на палача и плакала, негромко и безутешно. Помощи ей ждать было неоткуда.
– Не надо, – жалобно промолвила она, с мольбой глядя на Коваша. Тот вздохнул – Шани впервые видел, чтобы заплечных дел мастер был настолько обескуражен – и махнул рукой.
– Дура ты, девка, – сказал он с нескрываемой грустью. – Дура ты, дура. Вон гляди, чего наделала. До какого греха довела! Теперь уж все, надо было раньше думать.
– Я раскаиваюсь, – голос Софьи дрогнул, а слезы полились еще сильнее. – Я очень виновата, но я каюсь.
– Заступник простит, – сдавленным, совершенно не своим голосом промолвил Коваш и чуть ли не бегом кинулся из допросной.
Шани запер за ним дверь и некоторое время пристально рассматривал рыдающую взахлеб Софью. Потом он вынул из ящика резак и принялся неспешно срезать с девушки грязную арестантскую накидку.
– Пожалуйста, – прошептала Софья. – Я вас умоляю…
Безразлично пожав плечами, Шани еще раз проверил запоры на двери и вытащил из-под стола туго набитый саквояж.
– Шани… Мы так не договаривались, – выдохнула Софья и дернула рукой. Браслеты для крепления на дыбе неприятно звякнули.
– Не дергайся, – отстраненно посоветовал Шани: судя по голосу и выражению лица, судьба Софьи его не волновала. – Руку сломаешь раньше времени.
Некоторое время он копался в содержимом саквояжа, а затем вынул особый тонкий нож для срезания кожи. Серебристая рыбка лезвия хищно блеснула в полумраке допросной, и Софья закричала:
– Нет! Нет, Прошу!
Шани провел пальцем по ее влажной щеке и негромко произнес:
– Кричи. Кричи как можно громче. Мне это нравится.

* * *

Когда Луш устал, наконец, колотить неверную жену и устроился на отдых в своем кабинете, осенний день уже постепенно сползал в сумерки, и слуги по всему дворцу неторопливо растапливали камины и разжигали лампы. Луш любил этот тихий домашний уют, когда полумрак скрадывает все мерзости дня, но не выпускает ужасов ночи – можно спокойно сидеть за столом, попивать кевею, заедая печатными медовыми пряниками, и ни о чем не думать. Ни о том, что жена, родная жена, оказалась ничем не лучше подзаборной потаскухи с улицы Бакалейщиков, ни о том, что гнусный Торн неизвестными путями влез на верхушку инквизиции, и теперь его оттуда ничем не выковырнешь.
Это был худший вечер в его жизни. Сперва он увидел на шее дуры Гвель тот самый бесценный сулифатский изумруд, в котором на карнавале красовалась прелестная Софья, и ощущение было таким, словно по затылку со всей дури треснули бревном. Луш начал расспросы, ну и выяснил, на свою голову, да тут и расспрашивать особо не пришлось, у распутницы все на лице было написано. Идиотка баба! Дрянь! Начала блудить, так хоть не показывай никому, что начала! Пусть проклятый лицемерный ублюдок вытворяет с ней там такое, что она потом враскорячку домой идет, – ну так ему, законному мужу, это зачем показывать? И отец-покойник был тот еще ходок, и мать в свое время любила налево погулять, но ведь все потихоньку, не внаглую, в секрете друг от друга и людей. Ну не надевала матушка перед своим супругом любовниковы цацки! Имела совесть…
Луш не сдержался и в гневе стукнул кулаком по столу. Чайник кевеи, чашка, вазочка с пряниками – вся посуда подпрыгнула и жалобно зазвенела, протестуя против варварского обращения.
А что, если она это не от глупости, а нарочно? Напоказ, чтоб непременно узнал? Смотри, дескать, бык краснорожий, что ты урод корявый, ничего не можешь и с бабой обходиться не умеешь. Поучись у знающих людей. И рога полируй, чтоб на солнце сияли как следует. Чтоб все видели и знали: государь – дурак набитый. За женой уследить не может, а взялся страной управлять.
Лушу было обидно, невероятно обидно. В конце концов, кто была эта Гвель до замужества? Да никто, пустое место, старшая дочь из не самой богатой и знатной семьи. Папаша ее был каким-то старинным приятелем Миклуша, так детей и сосватали. А Луш ее вознес выше некуда, сделал из длинноносой замарашки королеву, выполнял все ее прихоти, и чем она ему отплатила за доброту? Просто взяла и прыгнула на первого попавшегося мерзавца, который пальцем поманил, и нет бы от любви великой, а то ведь просто так, от глупости, от нечего делать! Лушу казалось, что все во дворце знают о его несчастье и семейном позоре, перешептываются за спиной и тычут пальцем. Он мучительно краснел на людях от злости и досады и, чувствуя, что его смущение и обиду видят посторонние, краснел еще сильнее. Ничего, теперь он тоже имеет право. Жена ему все грехи заранее отпустила. Поэтому ее, идиотку, в монастырь на вечное покаяние, а славную девицу Софью – во дворец. Хоть посмотрит, милая, на хорошую жизнь и перестанет бояться всяких уродов.
В дверь постучали, и в кабинет заглянул Вит, гонец по личным поручениям государя. Несколько часов назад Луш отправил его за Софьей и уже начал беспокоиться: слишком долгим выходило отсутствие.
– Ваше величество, – сказал Вит, – я пришел по адресу, но девицы Стер там не было.
– Как не было? – Луш едва не подпрыгнул от удивления. Неужели прыткая стерва Яравна уже кому-то продала Аушеву ненаглядную? – Почему не было? Где она?
Вит сокрушенно покачал головой.
– Утром арестовали по обвинению в колдовстве. Говорят, государь, что она ведьма и на шеф-инквизитора порчу навела покойницкой свечой. Ну и увезли. Туда, куда солнце не смотрит.
Луш вскочил с кресла и бросился к дверям. В голове стучало: успеть, успеть, только бы успеть! Он снимет несчастную девушку с дыбы, а проклятому Торну кишки на кулак намотает – лишь бы успеть.
Почему-то ему было очень страшно.

* * *

Когда Луш ворвался в допросную, то Шани как раз приступал к омовению мертвеца.
Луш остановился, словно налетел на преграду. Кровь ударила ему в голову – и отхлынула, и снова ударила. Покойница, молодая худенькая девушка, лежала на столе, безвольно раскинув белые тонкие руки. Растрепанные каштановые косы свисали почти до пола. Луш сделал шаг вперед и увидел Софью.
Она лежала горой изуродованной плоти. По всей вероятности, во время пыток использовали трехзубую распялку, которая располосовала тело Софьи до мяса. Руки, грудь, живот, бока были покрыты кровавыми полосами – Лушу показалось, что он видит обнаженные белые ребра. Он сделал еще один шаг, потом еще. Мутные карие глаза смотрели на Луша и, казалось, не принадлежали той Софье, которую он знал, которой дорожил до дрожи в коленях.
Да ведь это же не Софья, с каким-то судорожным страхом подумал Луш. Она не может лежать здесь вот так. Ее не могли драть железными когтями по живому телу, ее не могли лупить молотом для мяса, не могли, не могли, не могли! Это не она!
Луш не сразу понял, что плачет. Тяжелый ком всплыл в горле и начал душить: государь слепо схватился за воротник и рванул, пытаясь дать доступ воздуху.
– Там на столе. Капли от нервов, – услышал он голос Торна. Очень спокойный, равнодушный до цинизма голос человека, который старательно выполняет свои обязанности и не задумывается, что при этом хорошо, а что плохо. – Попей, полегчает.
Луш отшатнулся в сторону, всхлипнул, задыхаясь, наткнулся на табурет дознавателя возле дыбы и, рухнув на него, закрыл лицо ладонями. Все в нем словно дрожало и рвалось, казалось, что внешний и внутренний мир утратили основы и полетели в никуда, навсегда лишившись орбит. Софья, Софья, Софья. Нежная, добрая девочка, ставшая грудой парного мяса. Как же так, за что?
В руку Луша всунули что-то холодное, а саму руку подняли ко рту. Нос царапнул резкий запах успокоительной смеси. Луш сделал глоток, затем второй и отстранение подумал, что лучше бы шеф-инквизитор его отравил. Жизнь утратила смысл, жить было незачем. Жена выставила его дураком и рогоносцем, а Софью убили. Искромсали и убили.
– Пей, пей. Полегчает.
Луш допил смесь и слепо поставил бокал на заваленный бумагами стол. Мимо, конечно, – хрусталь печально звякнул о мраморные плиты пола. Торн, который уже успел отойти к столу с мертвой Софьей, брезгливо скривился.
– Посуду-то мне не бей. Тут тебе не владыческие закрома.
– Ублюдок, – выдохнул Луш. – Какая мразь! Ненавижу тебя.
Шеф-инквизитор безразлично пожал плечами. Наверно, по долгу службы ему приходилось слушать и не такие речи.
– Я-то тут при чем? Ты сам указ подписал. Мог бы и помиловать. Сам свою зазнобу не пожалел, почему я должен?
Луш охнул и схватился за голову. Ведь и правда подписал и не прочитал, что подписывает, – у него в тот момент ум за разум заходил.
– Тварь, – простонал государь. – Тварь такая…
– А не надо ворожить, – с какой-то веселой беззаботностью произнес Торн и бросил тряпку для обмывания в ковшик с водой. – Не надо жир с мертвецов по кладбищам срезать. Не надо клей из костей варить. Живи порядочно, веруй в Заступника и не греши – и кто тебя тронет?
– Да ты что несешь! – взревел Луш и вскочил, но внезапно сердце кольнуло тупой иглой боли, и он рухнул обратно на табурет. – Какой жир? Какой клей? Ты же с ней просто счеты свел! И ни за что, не было у нас ничего!
Торн с отсутствующим взглядом пожал плечами и принялся осторожно обмывать девичье тело. Розовые ручейки воды закапали со стола, стекая с изувеченного тела Софьи; Луш кусал губы, искренне стараясь не смотреть, но не имея сил отвести взгляд. Покойница словно притягивала его: он то опускал голову, то смотрел снова.
– Мне, наверно, надо было вас из кровати вытащить, – с той же отстраненностью сказал шеф-инквизитор. – Ну да ладно, ерунда все это. Ты со своей бабой порядок навел, я со своей. Каждый в меру понимания и разумения. В конце концов, это моя работа – ересь давить и ведьм со свету сживать.
Луш провел ладонями по щекам, вытирая слезы. Окровавленная кукла лежала на столе и не имела никакого отношения к Софье. И самой Софьи здесь больше не было. Луш потерял ее навсегда.
Это осознание потери было настолько тяжелым, что Луш сжал зубы и глухо взвыл, словно смертельно раненное животное. Торн посмотрел на него без сочувствия, но спокойно, и произнес:
– Давай вон еще микстурки накапай. Так оно вернее будет. Поверь специалисту.
Какая, к Змеедушцу, микстурка, устало подумал Луш и нашел в себе силы подняться с табурета. Подойдя к столу, он взглянул в мертвое дорогое лицо и на мгновение ощутил, как что-то умирает в нем самом – воспоминание об их первой встрече в театре, сумерки в оранжерее, осенний парк… Листва срывалась с деревьев, далекий оркестр играл увертюру, занавес взмывал вверх, и Софья уходила, становясь прошлым из близкого и родного настоящего. Луш закусил губу, чтобы не расплакаться снова, и внезапно вспомнил покойную девчонку-фаворитку Торна, которая точно так же кусала губы, чтобы не кричать, когда ее насиловали и били.
– Отомстил, значит, – хрипло сказал Луш. – Отомстил.
Торн вопросительно поднял бровь и принялся неторопливо смывать кровь с бедер девушки.
– Ты о чем?
– О девке твоей, – процедил Луш. – Инквизиторша переодетая.
Торн равнодушно посмотрел на государя и вернулся к прерванному занятию. Его лицо осталось непробиваемо спокойным.
– У меня таких девок, знаешь ли… В очереди стоят. За всех мстить – мстилка отвалится.
– Отомстил, – повторил Луш. – Доволен, наверно.
– Не знаю, – ответил Торн. – Не надо было тебе на чужой каравай рот разевать. Я про Софью, не про старое.
Луш протянул руку и дотронулся до бедра Софьи. Кровь застыла там отвратительной, еще теплой пленкой – и Луш как-то вдруг понял, откуда она там взялась.
– Ты ее своим псам цепным на откуп отдал? – с горечью произнес он, уже зная, какой последует ответ.
Торн усмехнулся и отжал тряпку в ковшике. Вода там давно обрела тошнотворный красный цвет.
– А что такое? Палач тоже человек, у него потребности. А мне не жалко.
– Урод, – выдохнул Луш.
Софья так и будет лежать здесь и смотреть в никуда пустыми глазами – так могла бы смотреть мертвая русалка, вытащенная на берег. И спасти ее теперь не было ни сил, ни возможности – памятуя о парализованной одним касанием руке, Луш сейчас не мог даже ударить проклятого инквизитора. Ему оставалось только отвернуться и слепо двинуться вперед, к двери.
Он так и сделал.

Глава 17
Аптекарь Змеедушца

«Семь десятков обвиненных» в ереси и ведовстве были замучены в подвалах инквизиции в течение суток. Грубо сколоченные деревянные гробы с их изуродованными телами, накрытые желтыми тряпками позора, на следующий день проволокли по городу в назидание всем прочим, кому захочется продавать душу и тело Змеедушцу. Горожане испуганно смотрели на процессию из окон и выходили к дороге, обводя лица кругом. Торжественное и мрачное зрелище пугало и завораживало – сразу было ясно, что новый шеф-инквизитор шутить не собирается и станет давить зло со всем фанатизмом истинной веры.
На площади перед кафедральным собором гробы свалили в кучу и подожгли. Толстый столб черного жирного дыма поднялся к небу, и вороны, что испокон веков гнездились на деревьях возле собора, с тревожными криками взлетели в облака. Казалось, что зрители – а посмотреть на сожжение собралась едва ли не треть столицы – присутствовали на церемонии какого-то архаичного жертвоприношения, пугающего в своей мрачной торжественности. Огромный костер внушал собравшимся невероятный трепет – странную смесь восторга и ужаса, вместе с непонятным томительным желанием броситься в пламя и сгореть во имя Заступника и во славу его.
Шани, застывший на ступенях собора, смотрел на костер с усталым равнодушием, опираясь на высокий инквизиторский жезл. Жирный пепел взлетал в бледно-голубое осеннее небо, от горящих гробов тянуло душным жаром, Шани смотрел и думал, что церемония сожжения похожа на какой-то тайный символ, который он не может разгадать. Впрочем, ему стало легче. Намного легче. Глядя на гудящее пламя, он чувствовал, что боль, стиснувшая грудь после смерти Хельги, начинает его отпускать. Не сразу, конечно, она разжимала когти постепенно, но все же разжимала.
Горожане испуганно кланялись на расшитые золотом торжественные хоругви, которые вынесли из собора. Некоторые стояли на коленях, с восторгом глядя на горящие гробы и радуясь тому, что проклятых ведьм поубавилось, а новые, которые наверняка есть в толпе, не скоро отважатся вернуться к ведовству. Шани смотрел на них без улыбки, хотя на самом деле ему было смешно: как же мало надо, чтобы внушить толпе ужас и трепет, – всего-то пару десятков деревянных ящиков, набитых пропитанной маслом ветошью, желтые тряпки позора и факелы – и вот люди дрожат от страха и чувствуют подлинный благоговейный трепет.
Пусть их. Хлеба он им, разумеется, не даст, а вот зрелищ не жалко.
Вчера, когда рыдающий Луш бегом покинул допросную, Шани вызвал Коваша и сдавленным голосом приказал готовить трумну. Заплечных дел мастер мельком взглянул в сторону покойницы на столе, нахмурился и произнес:
– Легче?
– Что? – не понял Шани, а потом ответил: – Да. Легче.
– Ну хорошо, раз так, – вздохнул Коваш и пошел за гробом.
Потом Шани, напрочь отказавшись от его помощи, уложил мертвую Софью в трумну и заколотил крышку.
Игра окончена. Все.
Смотреть на сожжение еретиков Луш не пришел, хотя в толпе зрителей Шани заметил чуть ли не всех министров, которые истово били поклоны и осеняли лица кругами. Что ж, пожалуй, государю будет над чем поразмыслить в ближайшие дни и недели. А потом ему станет легче, и он забудет и Софью, и измену жены. Боль не может длиться вечно, таково ее свойство – наверно, в этом и есть благодать. Ты точно знаешь, что в один прекрасный момент тебе уже не будет больно. Ты сможешь дышать и не станешь проклинать остальных людей за то, что они имеют наглость жить на свете.
«Говори. Говори больше, и что угодно, – вспомнил Шани давние слова кабатчика Паца, сказанные в ночь убийства Хельги. – Любую ерунду. Иначе скорбь соберется в сердце и не найдет выхода».
Каша Пац был мудрым человеком. Жаль, что кабачок его закрылся на прошлой неделе. Шани обернулся к ассистенту Вальчику, который стоял за его спиной и в восторге сжимал жезл с хоругвью с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и негромко произнес:
– Догорает уже. Зовите помощников, пусть заливают. А то мы так весь город спалим от усердия.
Вальчик кивнул и сделал знак помощникам, которые шустро выкатили на площадь бочки с водой. Вскоре от костра остались только мокрые головешки, которые помощники стали собирать в специальные желтые мешки, чтобы, по традиции, утопить в реке. На сегодня со зрелищами было покончено.

* * *

«Ваше величество! 
Я долго думал, стоит ли вообще писать это письмо, и не меньше времени провел, сидя над этим листком бумаги и размышляя, как начать послание. Возможно, я его даже не отправлю, но если Вы все-таки его читаете, это значит, что я понял, как можно преодолеть самого себя». 

В столицу пришло бабье лето. Сидя у открытого окна, Шани смотрел на улицу, щедро залитую золотом уходящего солнца, и вспоминал бесконечно далекий Ленинград, Стрелку Васильевского острова, удивительную гармонию архитектуры города с берегом Невы, старинный корабль, дремавший возле Петропавловской крепости, и брызги солнца на водной глади. Город его воспоминаний наверняка не имел ничего общего с настоящим Ленинградом, да Шани и не мог помнить его точно – слишком много времени прошло с той поры, когда он видел Стрелку в последний раз. А сейчас вдруг вспомнилось ни с того ни с сего, отчетливо и ярко – и боль в груди с хрустом разжимала намертво стиснутые пальцы.

«Я никогда не считал, что местью можно чего-то добиться. Не знаю, станет ли мне легче от Ваших мук и Вашей боли. Знаете, раньше я хотел, чтобы Вы ощутили хотя бы крупицу того страдания, которое испытал я, увидев мертвую Хельгу. А сейчас мне кажется, что ничего не изменится. Тело Софьи сгорит на площади, Гвель уедет в монастырь, если Вы не забьете ее насмерть до этого, – и мы оба постепенно обо беем забудем». 

Шани откинулся на спинку кресла и протянул руку к бокалу вина. Не прошло и года, как он вошел во вкус и пристрастился к спиртному, которого раньше на дух не переносил.
Мир меняется. Он изменился тоже. Лавину не остановить.

«У меня никогда не было склонности к душевным терзаниям и страданиям героев Дрегиля, которые мучаются до того, как убьют врага, а еще больше – после убийства. Это пафосно до смешного, не находите? Поэтому мне бы хотелось, чтобы Вы увидели в моих словах не деланую куртуазную жеманность, а подлинное горькое чувство – с которым теперь жить и Вам, и мне». 

Камердинер неслышно вошел в гостиную и обновил вино в бокале Шани. Джентльмену не пристало самому себе наливать спиртное – в конце концов, он благородный господин, а не пьянь подзаборная. Шани кивнул, и привратник отвел бутыль в сторону.
– Есть новости? – спросил Шани.
– Да, ваша бдительность. К вам молодой человек из Заполья, очень нервный и беспокойный. Я велел ему на ступенях подождать. Пусть остынет. Он пока стоит у дверей и краску ножом отковыривает. Вы скажите ему тогда, чтоб перестал. Не для того красили.
Если нервный, да из Заполья, да с ножом наголо в центре столицы, то это Алек – больше некому. А быстро он сюда добрался – не ел, не спал, загонял коней. Быстро же распространяются слухи по свету.
– Убирайте вино, – сказал Шани. – Я к нему спущусь.
Камердинер посмотрел на Шани с искренней обеспокоенностью.
– Хорошо, ваша бдительность. Но, может, я лучше будочников позову? Мало ли какой еретик вылез после давешнего сожжения.
Шани подумал, что вряд ли среди родни здешних еретиков найдется кто-то, равный Шарлотте Корде, чтобы мстить за близких, особенно учитывая тот факт, что в действительности сегодня никто не пострадал.
– Не стоит, – улыбнулся он. – Все будет в порядке.

«Я знаю, кем стал – вернее, в кого меня превратили те обстоятельства, которых я не сумел преодолеть. Этот человек не имеет ничего общего со мной самим из прошлого, и, пожалуй, эти люди не пожали бы друг другу руки при встрече. Но тем не менее я помню свой долг – стране нужен покой, а не внутренняя распря двух ветвей власти». 

Допив вино, Шани поднялся и пошел к выходу. Хотел было захватить плащ, но посмотрел в окно и передумал. Вечер выдался теплым, и люди, гулявшие по вечерней площади, еще носили летние наряды.
Алек сидел на ступенях и хмуро смотрел на собственные руки. Разбойный промысел его не украсил – пальцы недавнего инквизитора стали грубыми и мосластыми. Руки охотника на людей, подумал Шани, и этот охотник пришел за мной.
– Привет, – сказал он и сел на ступени рядом. Камень, напитанный солнцем, оказался приятно теплым.
– Привет, – откликнулся Алек и спросил без перехода: – Это правда?
– Что именно?
– Что ты убил Софью.
Шани кивнул.
– Да. Вчера днем.
Алек шмыгнул носом и сокрушенно покачал головой. Поднес руку к глазам. Опустил. Недавний охотник на людей превращался в испуганного уставшего мальчишку – да он и был мальчишкой, точно так же изуродованным обстоятельствами непреодолимой силы. Шани ощутил пронзительную, острую жалость.
Весной, по распределению, парню выпала спокойная бумажная работа – ведение запольских архивов инквизиции. Алеку никогда бы не пришлось зверски убивать семерых человек за две седмицы, равно как и Шани не должен был отправлять его на обучение к жестоким и безжалостным профессиональным убийцам, вот только обстоятельства оказались сильнее их обоих. Намного сильнее.
Глупости, подумал вдруг Шани. Это не обстоятельства виноваты в том, что мы с ним стали законченными подлецами. Не Господь Бог в небе, не дьявол под землей, не злобный отцеубийца на троне, не те, кто выполнял его приказы. Мы сами погасили в себе свет – это оказалось проще, чем развеять тьму. Никто, кроме нас, не виноват.
Он не сразу понял, почему лицо обдало ветром и что это стукнуло в дверь в двух пальцах от его виска. Обернувшись, Шани увидел боевой кинжал, торчащий в дверном косяке чуть ли не до рукояти. Алек бросил его навскидку, не целясь, – легко и небрежно, просто рукой махнул.
Шани отчего-то подумал, что камердинер будет ругаться. Дескать, благородному джентльмену не следует водить дружбу с бандитами, которые портят чужие двери.
Ему стало смешно. Протянув руку, он с усилием вытянул кинжал и вернул Алеку. Тот принял оружие, и было видно, что парень искренне удивлен. Скорее всего, он ожидал, что бывший наставник вонзит злополучный кинжал ему в спину.
– Ты ничем не лучше их, – с горечью произнес Алек, глядя Шани в глаза. Это был тяжелый обреченный взгляд – с таким суют голову в петлю. – Ты такой же, как Луш, как все его холуи. Никакой разницы. Абсолютно никакой. А я, дурак, верил…
Он всхлипнул и опустил голову на ладони. Шани помедлил и погладил его по растрепанным волосам. Наверно, так старший брат мог бы утешить младшего. Алек дернул головой и плечами, отстраняясь от руки бывшего наставника, и разрыдался еще горше – как ребенок, который боится темноты в комнате, пока не зная, что мрак его собственной души еще страшнее, чем все ужасы беззвездной ночи.
– Ты торопишься? – спросил Шани.
Алек пожал плечами.
– Нет. Куда мне спешить, – ответил он с по-детски искренней злостью. – Все, некуда спешить. Свое отбегал.
– «Ямщик, не гони лошадей, – пропел Шани по-русски. Алек посмотрел на него как на умалишенного. – Мне некуда больше спешить. Мне некого больше любить… Ямщик, не гони лошадей», – и добавил уже на аальхарнском: – Подожди здесь, я сейчас.
Отчего-то ему стало весело.
Поднявшись со ступеней, Шани заглянул в дом и подхватил с пола в коридоре маленький кожаный саквояж. Подумал – и все-таки взял плащ. Кто его знает, какой будет ночь.

* * *

«Тем не менее, Ваше величество, знайте: я останусь Вашим главным и искренним врагом, который, несмотря на свершенное отмщение, будет ненавидеть Вас всей душой и приветствовать любое Ваше горе. Внешне я буду Вашим другом. Не сомневайтесь, что я поддержу любое Ваше начинание. Стране нужен мир, а не наши свары. Хорошо, если Вы тоже это понимаете». 

Улица, ведущая к причалу Лудильщиков, была тиха и безлюдна. Шани совершенно точно знал, что в радиусе двух лиг нет никого, кроме него и Алека. Теплый ветер шуршал опавшей рыжей листвой, перегоняя ее по выщербленному булыжнику мостовой, над домами висел туманный ломтик дыни – молодой месяц, и первые, самые крупные звезды гроздьями вызревали в густой синеве вечернего неба. Шани смотрел на проступающую цепочку созвездий и думал о том, что где-то там, на другом конце Вселенной, находится его дом. Пусть отсюда не видно родного Солнца, но тем не менее Шани знал, что оно есть. Пока ему хватало этого знания.
– Мы не видим ни любви, ни совести нашими обычными человеческими глазами, – задумчиво произнес Шани, – но это не значит, что их не существует.
Алек, шагавший рядом, посмотрел на него, словно на полоумного. Уже в который раз за вечер.
– О чем это ты? – спросил он.
Шани не слишком нравилась его новая привычка запросто тыкать наставнику, но он решил ничего не говорить по этому поводу.
– Да так, пришла в голову очередная банальность, – откликнулся Шани. – Люблю, знаешь ли, иногда пофилософствовать по вечерам. Самые разные мысли приходят в голову.
Алек презрительно скривил губы. Сейчас он ненавидел бывшего наставника до физического отвращения и, должно быть, сам не мог сказать, почему потащился с ним на край города в район, пользующийся дурной славой.
Должно быть, хотел окончательно удостовериться в том, что от шеф-инквизитора незачем ждать ничего хорошего.
Шани думал, что где-то подсознательно Алек убежден: его ведут куда-то на убой. Убежден и готов сражаться за свою жизнь.

«Только не обольщайтесь моей мнимой дружбой. Не ищите во мне искреннего понимания. Не думайте, что я отомстил Вам и забыл. Я не забыл и не забуду. Наверно, все дело в том, что любовь – единственное, что придает смысл нам и нашим делам. Во мне больше нет любви ни к людям, ни к миру, ни к себе самому. И не будет». 

– Здесь, – сказал Шани и толкнул дверь приснопамятного дома с надломленной веткой бересклета на номерной рамке. Конечно, завершение дела было связано с определенным риском, однако соблазн поставить точку именно в этом месте был чересчур велик.
Шани прикинул последствия и решил ему уступить. В конце концов, иногда можно пойти и на риск. Да и как еще можно бороться с соблазнами и искушениями?
– Где мы? – испуганно спросил Алек, входя за ним в дом и тотчас же чихая от пыли. Полумрак окутал их теплым тяжелым плащом. Шани казалось, что где-то далеко, в тишине второго этажа, легко и мелодично звенят колокольчики. Тысячи колокольчиков.
– Закрой дверь.
Протянув руку, Шани слепо пошарил по маленькому пыльному столику возле входа и наткнулся на заранее заготовленные свечу и огниво. Поставив на пол свой саквояж, он почиркал огнивом, и вскоре свеча горела, освещая грязную гостиную, заросшую неопрятными лохмами паутины, и новенький гроб, стоявший в пыли возле лестницы.
Алек коротко вскрикнул и тотчас же зажал себе рот ладонью. Шани приблизился к трумне и пнул ее ногой без всякого почтения к покойному. Алек болезненно зашипел, словно ударили его.
– Вы что творите? – нервно воскликнул он. Ненависть ушла – теперь парень просто боялся. Испытывал самый настоящий суеверный страх, несмотря на то что за время учебы в академиуме повидал покойников в самой разной стадии разложения.
Шани довольно улыбнулся. Страх – это хорошо. Это очень хорошо. Пусть лучше трясется от ужаса, чем прикидывает, чем бы сподручнее ударить бывшего наставника по голове.
– Сумку мне подай, – коротко и сурово приказал Шани. – И посвети.
Алек послушно поднял саквояж и подошел к трумне. Шани передал ему свечу и принялся копаться в темных кожаных внутренностях сумки, выискивая нужный предмет. Ага, вот и он – новенький гвоздодер послушно лег в ладонь.
– Приступим, – сказал Шани и принялся аккуратно выдирать гвозди из крышки гроба. Пятно света дрожало и металось – у истерически поскуливающего Алека тряслись руки, словно парня внезапно охватила жестокая лихорадка. Шани на время оторвался от работы и пристально посмотрел на Алека.
– Свечу не урони, – сказал он жестко. – Весь дом спалишь к Змеедушцевой матери.
Алек кивнул и взялся за свечу двумя руками. По его лицу стекали крупные капли пота. Шани подумал, что с перепугу парень и в обморок может грохнуться – тогда пожара и впрямь не избежать. Ну ничего, авось удержится. Когда охранцев Луша свежевал, то не падал.
Постепенно гвозди один за одним выползли из древесины, и крышка гроба дрогнула и подалась в сторону. Шани толкнул ее и, сбросив на пол, заглянул в трумну и удовлетворенно произнес:
– Ну все в порядке.
Алек жалобно застонал – в гробу лежала обнаженная изувеченная Софья. Некрасивая сломанная кукла, дешевая пародия на человека, лишенная всякого намека на жизнь. Черты лица заострились, посеревшая кожа обтянула высокие скулы, и черные полосы шрамов казались неестественно огромными и распухшими. Алек заскулил и отшатнулся в сторону, а затем рухнул на колени, и его вырвало. Шани ждал, глядя на него с искренним сочувствием.
– Ничего, – мягко произнес он. – Ничего, Алек. Отдышись, успокойся и подойди сюда. Нам надо кое-что сделать.
– Сделать? – истерически всхлипнул Алек. На воротнике рубашки у него повисла тоненькая ниточка слюны. – Что еще вы с ней хотите сделать? Оставьте, теперь-то хоть оставьте…
– Успокойся, – холодно сказал Шани и снова полез в саквояж. – Успокойся и посвети сюда.
Пятно света дрогнуло и поползло к гробу. На лице мертвой Софьи зашевелились густые подвижные тени, делая его пугающе живым и осмысленным. Казалось, на покойницу надета кривляющаяся маска. Алек забормотал молитву, а Шани извлек из саквояжа маленький пузырек и осторожно открутил крышку. В воздухе пронзительно и свежо запахло лекарствами.
– Вот так, – произнес Шани и, осторожно оттянув нижнюю челюсть покойницы, вылил содержимое пузырька ей в рот. Алек взвизгнул и принялся сбивчиво читать прерванную молитву.
Пятнадцатый псалом. От ужасов ночи. Помочь не поможет, но явно не помешает.
Несколько долгих минут ничего не происходило. Потом тело мертвой девушки содрогнулось и мелко затряслось, и Софья села в гробу, слепо шаря перед собой руками, будто пытаясь кого-то поймать. Алек заорал во всю глотку и кинулся по лестнице наверх, но подвернул ногу и скатился по ступеням вниз, к самому гробу, где скорчился на полу, закрыв голову руками и лепеча все подряд молитвы вперемешку со страшной бандитской нецензурщиной. Софья опустила руки и негромко промолвила хриплым жалобным голосом:
– Шани, это вы? Где… где я?
– В подобном состоянье мнимой смерти останешься ты сорок два часа,  – нараспев произнес Шани, цитируя Дрегиля, и взял Софью за дрожащую влажную руку. – И после них проснешься освеженной.  Ну, здравствуй, девочка моя. Поздравляю со вторым рождением.
Софья всхлипнула и пошарила ладонью по груди. Наткнулась на жирную полосу одного из шрамов, опустила голову и застонала. Алек с ужасом смотрел на нее сквозь трепещущие пальцы, заслонявшие лицо.
– Что это? – спросила Софья и дотронулась было до шрама, но тотчас же отдернула руку. – Шани, что вы со мной сделали?
Шани довольно улыбнулся и, осторожно подцепив ногтем край раны, просто содрал ее и швырнул в сторону. Софья тихонько пискнула – под раной была самая обычная кожа.
– Бутафория, – ответил Шани и принялся сдирать вторую рану. – Липкая лента с мягкой глиной и краской.
Недаром я столько времени общался с театралами.
Вторая лента. Третья. «Раны» свивались в трубку и падали в пыль. К Алеку, похоже, стал возвращаться разум – парень осмелился приблизиться к трумне и заглянуть в лицо Софьи, которое стремительно обретало нормальный цвет и румянец.
– Даже Коваш, на что бывалый человек, и то обмана не увидел, – довольно произнес Шани, отдирая от кожи девушки очередную ленту. – Что уж говорить о государе…
– Он поверил? – спросила Софья. Увидев Алека, она сдавленно ахнула и стыдливо прикрыла обнаженную грудь ладонями. Парень смущенно покраснел и отвел глаза. Бутафорские раны одна за другой отклеивались от тела девушки, и Шани чувствовал, как его собственная боль медленно разжимает заскорузлые пальцы.
– Поверил, разумеется. Еще как поверил. А тело твое вчера сожгли на площади, – последняя лента упала на пол, в пыль, и Шани стянул с себя плащ и набросил на плечи Софьи, которую стало знобить – то ли от пережитого, то ли от выпитого лекарства. – Ты встать сможешь?
– Попробую, – ответила Софья и медленно поднялась в гробу. Ее качнуло, но она удержалась на ногах.
Алек смотрел на нее с благоговейным ужасом, словно видел Заступниково чудо во плоти. Судя по всему, он еще не понял до конца, что смерть девушки была подстроена. Шани помог Софье выйти из гроба и осторожно повел куда-то за лестницу, где чернел провал раскрытой двери. Софья остановилась, испуганно опираясь об остатки дверного короба, а Шани прошел в комнату и вскоре зажег там лампу.
– Проходи, – позвал он, и Софья послушно сделала шаг вперед. – Здесь твои вещи, переодевайся.
– Хорошо, – послушно кивнула Софья и заплакала.
Спустя полтора часа, когда девушка окончательно пришла в себя, переоделась и была готова покинуть старый дом, Шани протянул ей свой саквояж и объяснил:
– Здесь деньги на первое время, документы на твое новое имя и бумаги на дом. Квет Запольский, Новая улица, дом пять. В самом доме тебя ждут кое-какие вещи и банковские документы. Наш договор закрыт, Софья.
Софья всхлипнула и обняла Шани.
– И мне не придется больше продаваться? – негромко спросила она – так, чтобы не услышал Алек.
Шани усмехнулся и ответил:
– Ни в коем случае.
– И я… Я никогда вас больше не увижу?
Шани пожал плечами.
– Если у инквизиции будут дела в Квете, то я непременно загляну в гости. Если позовешь кружником к детям, то буду рад. Кстати, господин Вучич, – он осторожно отстранил Софью и посмотрел на Алека. – По соседству с вами скоро поселится очаровательная молодая вдова, искренне советую вам обратить на нее самое пристальное внимание.
Софья смущенно опустила взгляд, а потом вдруг посмотрела на Алека так, что он покраснел чуть ли не с девичьей стыдливостью. Шани довольно улыбнулся и шагнул к выходу. Благородный бывший бандит женится на состоятельной вдовушке из среднего сословия, которая в прежние времена активно сотрудничала с инквизицией. Пожалуй, неплохой сюжет для Дрегиля.
На улице возле дома стояла коляска. Кони вздрагивали, тревожно переступая на месте, а кучер, давний знакомый Шани, увидел его и воскликнул:
– Ваша милость, нельзя ли поскорее? И так уже страхов натерпелся, вас ожидаючи.
– Можно, – улыбнулся Шани.
Софья и Алек уже выходили из дома. На прощание они обнялись, и вскоре коляска быстро катила в сторону жилых кварталов. Видимо, кучера и впрямь сильно напугали несуществующие привидения.
Шани неторопливо побрел по улице. Ночь была свежей и теплой, ветер утих и свернулся клубочком где-то в пыльной подворотне, и щедрые пригоршни звезд красовались на небе во всем своем великолепии. Шани смотрел на них и знал, что где-то там, далеко, есть Земля и город Ленинград с крохотным золотым корабликом на шпиле Адмиралтейства.
Боль отпускала. Ему было почти легко.

* * *

Луш гневно скомкал письмо и, швырнув на пол, быстрым шагом покинул кабинет. Громко хлопнула дверь, и стало тихо.
«Я ошибся только в одном. Душа у меня все-таки была».

Конец